Богуцкую не нашла. Досадно. Старалась ходить пешком, потому что одна поездка в подземке стоила пять франков. Дневные блуждания приносили усталость, но и удовлетворение кипящей вокруг жизнью; здесь лампочки не реквизируют, время не отменяют, не переводят календарь, не стыдятся есть ножом и вилкой. Здесь отели залиты электрическим светом, здесь мягко улыбаются швейцары. Просят извинить пробегающие мимо garçon-посыльные. Здесь пахнет свежей зеленью с уличных лотков, которые выставлены на тротуары без страха быть разоренными в первые же пять минут. Няни с малышами неспешно гуляют фарватерами бульваров. Птицы гомонят на набережной Сены. Люди сосредоточены, возбуждены, но больше не беспокойны. Приятный шум города с резвящимися трамваями наполняет смыслом день; парижане куда-то спешат, а стало быть, их где-то ожидают. И так разителен контраст непоседливого города с навязанным привыканием сносить разор ее прекрасной в былом родины.
Раз в три дня возвращалась к тумбе адресного бюро. «Шляпа с бутоньеркой» выучила ее кофейного цвета летнее пальто, молча покачивала головой, смущенно улыбаясь: для Вас ничего нет. Возле тумбы толпились люди-«узелки», иногда дававшие бессмысленные советы, вроде того, что стоит бродить переулками Пасси и вылавливать состоятельных соотечественников, способных подать вескую милостыню. Другой способ: встать на паперть у церкви. К католическому собору Женя и вправду подходила на днях, заглядываясь на скульптуру, а зайти не решилась. Все не так, как в церкви Спаса на Преображенском, где солнце золотило иконы.
В один из дней возле тумбы услышала обрывок разговора о модном доме «ТАО» – Трубецкая, Анненкова, Оболенская. Женя немедленно вовлеклась в разговор, но никто не знал местонахождения модного дома. Потом подсказали разыскать модный дом «Эрте», где некий оригинал Тыртов дает работу русским эмигрантам. «Эрте» знала мадам из тумбы, и счастливая Женечка, приведя себя в порядок в «ночлежке» приюта, вымыв голову ледяной водой, поменяв воротничок платья на свежий, на следующий день отправилась по адресу. Ей казалось, она могла бы рассчитывать на работу моделью, закройщицей, швеею-обметчицей. Но у Тыртова ей не предложили даже должности уборщицы и, глядя на робкую фигурку с узлом в руках, холодно-вежливо посоветовали зайти через пару-тройку месяцев. Неудача за неудачей. От Тыртова уходила она с прямой спиной, а за поворотом на соседний шумный бульвар так дразняще запахло кофе, карамелью и жареными каштанами, что брызнули слезы. Сегодня снова бесплатный обед для беженцев, чечевица на воде с горошком, называемая питательным супом.
Новости о России и парижской эмиграции она находила в трехдневной давности газетах, брошенных все у того же адресного бюро. Русские газеты «Жар-Птица» и «Перезвоны» иногда давали объявления о наборе на конвейеры автозавода в Бильянкуре или вагоноремонтного в Канн-ла-Бока. Там требовались и женщины, но тогда пришлось бы уехать из Парижа, и единственная ниточка возможности встретить Родиона прервалась бы. Пока не хватало денег на подачу своей рекламы в русский еженедельник, Женя на бесплатной почтовой бумаге написала объявления и развесила их на всем пути от приюта до набережной.
«Плету кружево. Работаю по шелку. Шью нижнее дамское белье. Вяжу шали. Вышиваю бисером на абажурах, ридикюлях, кошельках. Мастерю броши и бутоньерки. Расшиваю салфетки, диванные подушки, драпирую окна. Ставлю заплаты-невидимки. Ищу место модели, швеи, раскройщицы, портнихи. Беру надомную работу. Обращаться в приют на улице Лоншан».
Уверенность в успехе, вот теперь-то посыпутся приглашения, таяла с каждым днем. В ломбард заложен кулон с каплей-гранатом. Срок на выкуп месяц. Две недели прошли, и если не найти работы, то выкупить подарок отца не удастся. Но однажды вечером, возвращаясь «без ног» домой, она застала улыбчивого garçon-посыльного, дожидавшегося ее в приюте с четверть часа.
– Это ваше объявление, мадмуазель? Не смогли бы вы завтра явиться на улицу де Лиль к мадам Алис?
На улицу де Лиль она даже разрешила себе подъехать на трамвае за один франк. Локоны убрала под кепку-гаврош, но они оттуда непослушно вылезали. И когда заведение мадам Алис оказалось не ателье, а маникюрным салоном, то без сил сдалась. Перед глазами стояли ботиночки маленького размера свалившейся без чувств русской девушки по дороге к вокзалу, кажется, той больше не понадобится доктор. А в России скоро снег ляжет. Ненужный, непрошеный русский снег сыплет на чужие земли, и там становится зябко и неуютно.
В тот же день осталась на обучение. Через неделю Женя перебралась на чердак – в комнаты над салоном, предоставляемые хозяйкой, и приступила к самостоятельной работе. Чердачную комнату в две койки и с окном под потолком они делили с девушкой-сербкой. Мадам Алис – одинокая дама за шестьдесят с не таявшей улыбкой на одутловатом лице – предпочитала парижанкам эмигранток. В узком, вытянутом вдоль стеклянной витрины, салоне стояло подряд шесть столиков и у каждого по два стула. Естественный свет с улицы и мягкие настенные бра над рабочим местом создавали уют. Салон на улице де Лиль походил на сотни подобных салонов города, но отличался невероятной доброжелательностью хозяйки: мадам умела разговорить любого гостя, создать атмосферу персонального внимания и светского рандеву. Мадам тщательно следила за клиентурой, случайных людей в ее салоне не бывало. Через неделю-две работы Жене стало казаться, будто салон обслуживает близких родственников мадам Алис, настолько доверительные беседы та вела с каждым постоянным посетителем.
Хозяйка осталась довольна работой мадмуазель Эжен, как окрестила она Евгению, ценила новенькую за ее руки, точность, аккуратность, кропотливость. Мадам Алис прониклась к Эжен, намекала о возможном знакомстве с холостым племянником Андре – единственным ее наследником. Хозяйка своевременно расплачивалась и давала один день отдыха в неделю. В выходной Женечка ездила на вокзал, встречала поезда из Марселя и Гавра, спешила в адресное бюро справиться о вновь поступивших. Тулубьев не объявлялся. Сумела выкупить кулон из ломбарда. Но чужие руки – пухлые, влажные, скользкие – снились ей по ночам. Лица она не запоминала, а вот по рукам сразу могла узнать клиента. Появились любимчики: одна пожилая болтливая дама, нахваливающая своих десятерых внуков от трех дочерей, напоминала ей кастеляншу, Дарью Ларионовну. Такая же командирша, привыкшая контролировать, не доверяющая ничему состоявшемуся без ее участия. Похоже, подобный тип человека не знает привязки к национальности. Второй любимицей Жени стала бледная меланхоличная женщина, на вид ее ровесница, брюнетка тонкой красоты и врожденного изящества. В два своих визита женщина больше молчала, редко задавала вопросы, отвечала кивком или глазами, оставляла чаевые. Вот как раз о ней мадам Алис почти ничего не знала, разве то, что мадмуазель Ирэн модистка и хозяйка шляпной мастерской.
Жене отчего-то особенно тяжело давалось брать мужские руки в свои. Иногда через грязные руки, неухоженные ногти, бытовую нечистоплотность или
