врожденные особенности вдруг чувствуешь всего человека. Нутро его. И ужасаешься открывшемуся. Женя любила наблюдать за руками людей, как люди здороваются, как поправляют волосы, как показывают дорогу, как расплачиваются – жесты иногда выдают тайны. Женя не раз просила у хозяйки не ставить ее на заказ мужского маникюра, но, как назло, дважды к ней подсаживался пузатый бакалейщик с бородавкой на правой ноздре, о нем известно – питает слабость к русским. Мадам Алис успокоила: месье женат и имеет любовницу, Эжен нечего опасаться.
– Ну, душка Вепринцева, даже обидно. Изобразила бы хотя бы изумление, если не радость.
Есть такие истории, которые лучше забыть, но они как нарочно о себе напоминают. Так же и с людьми, ты пытаешься вычеркнуть их из памяти, а они вдруг внезапно объявляются перед тобою. Эти руки она узнала бы даже на миг лишившись зрения, а увидев их на столике, опешила. Зося Бочинская похорошела, слегка поправившись и потеряв угловатость. Женя принялась за маникюр, сеанс оплачен, хозяйка берет вперед. Бочинская томно протянула холеную руку.
– Пьер меня бросил, женился на собственной кузине, совсем девочке. Летать не дают, надо окончить местную летную школу. Папаша разорился и отчалил в Австралию с танцовщицей варьете. Я бедствовала. Теперь в любовницах у бакалейщика, он прыщав, но щедр. Это он притащил меня поглазеть на сероглазую русскую. А ты не подурнела, правда, слишком отощала.
Бочинская стала заходить почти каждый день, подгадывая к концу смены, пичкала Женю пирожными от своего бакалейщика. Вспоминали Москву, перебрали всех знакомых. Обеим остро не хватало видов Пречистенского монастыря в Иконном переулке, арок Иверской, главок Марфо-Мариинской обители. О Валентине нечего рассказать, а о Тулубьеве Женя остереглась говорить, упомянув, что разминулась с обоими. Разговор рассыпался. Но тут Зосю потянуло на откровенность, она вспомнила их отдых в Партените и невзлюбившую ее мать Валечки. А ведь мамаша не зря третировала, Зося и Удов старые любовники, с Москвы, а Валечка – новый; юг располагает к зарождению связи. Несвоевременное признание Женю не задело, хотя она и заметила на себе пристальный взгляд. Бочинская отличалась той беспринципностью и завистливостью, какие растравляют молодых женщин с не сложившейся, по их собственному мнению, судьбою.
В каждую встречу Зося упрекала подругу в отсутствии склонности к риску:
– Тихоням счастье не выпадет. Занесло случайно в Париж – о-ля-ля, пользуйся! И остриги свои локоны. Здесь такого не носят. Minimalisme.
Женя противилась. Длинные волосы тяжелы в уходе, но ведь есть чувственная память волос. И лишиться той памяти, значит, некуда будет возвращаться.
Однажды Зося сообщила, что сыскала «денежное» место. За городом, неподалеку. Купившись на указанную цифру, Женя рассчиталась с мадам Алис и со своим узелком добралась пригородным поездом до Женвилье. В доме мадам Леони жило несколько девушек-белошвеек. Евгению поселили в комнате Зоси, одной из самых лучших комнат двухэтажного особняка. Сама мадам Леони занимала конуру привратницкой и каждого проходящего мимо ощупывала улыбкой отставного ажана.
По приезду Зосю и Женю приветствовали четыре девушки и сама мадам Леони, раздававшая в зале пирожные: «Mesami, brioche». В честь новенькой подан праздничный ужин с шампанским. Женя досыта наелась, выпила вина, расплела косы и чувствовала себя в безопасности, все-таки рядом Зося, ее смелая, боевитая Зося. Две русских среди молоденьких парижанок. Много музыки, шума, шуток, девичьего писка и объятий. Девицы играли в карты, дурачились, изображая сценки из пьесы «Жеманницы». В новом жилище несколько раздражала глаз аляповатость и безвкусица обстановки: алые гардины в золотых кистях, статуэтки-фриволите и засушенные цветы в псевдо-китайских вазах. На праздник заезжал господин бакалейщик и девушки заставили его танцевать старинный баварский танец. Па бакалейщика выглядели забавно. В полночь Женя ушла к себе спать. Эта первая ночь на белых простынях за много-много ночей, когда невозможно раздеться донага, ночь после горячей ванны, казалась нежданным подарком повседневности. И всякого мыла кругом вдоволь: прованского, венецианского и марсельского с оливковым маслом. Блаженство чистоты. Так крепко не спалось в комнатке-пенале над маникюрной мастерской. Снилась Зося, которая мылила ее пушистой мочалкой и приговаривала: «До скрипа, до скрипа твою нежненькую, беленькую грудь… Ну разве это задница, Вепринцева? Это незрелая слива…»
Утром долго никто в доме не поднимался, лишь мадам вязала носки на своем посту. После завтрака гусиным паштетом и яйцом, после недурного кофе новенькую Эжен засадили за работу. Мадам Леони выдала ей отменного качества шелк и показала рисунок вышивки. Потянулись дни до выходного, когда нужно вырваться к адресному бюро и на вокзал. Но выходного Женю лишили. Снова устроен праздник, снова шампанское, снова приезд бакалейщика с омерзительным типом, пахнущим жареной рыбой и дергающим отвислым животом. Хмельная Зося, не выпускающая бокал с обеда до утра. И много-много работы по шелку, шерсти, льну. Хозяйка осталась довольна качеством исполнения, аккуратностью строчек, отсутствием узлов на подкладе. Женя отстояла себе право прогулок и с утра успевала спускаться к реке, а к подъему остальных белошвеек засесть за работу.
Малоэтажный Женвилье выглядел старомодно, но размеренностью и образцовостью провинциальной жизни казался необыкновенно симпатичным. Компактные, словно пряничные, домики, увитые плющом, ухоженные палисады и цветочные горшки в кованной оконной ограде. Бидоны с молоком у порогов. Монеты на траве, которые никто кроме молочницы не возьмет.
Рукоделие отогрело. Мягкий ход и мерный стук швейной машинки уносили во времена беспечности, баловства. Руки дорвались до любимой работы, Женя зачастую улучшала рисунки хозяйки и вещь выходила гораздо изящнее. Мадам восхищалась и обещала надбавку. Но в оговоренный день денег не выдала. Зося успокоила Вепринцеву: не сегодня, так завтра. И умчалась на три дня в Париж. Жене тоже позарез нужно в город, но тут некстати исчезло ее «кофейное» пальто; ехать в одном платье не по погоде – немыслимо. Мадам снова откладывала выдачу причитавшегося, всплескивала руками по поводу пропажи пальто, но ничего не предпринимала. Другие девушки раздражали своим безучастием. Женя ждала приезда Бочинской и настроилась с ее поддержкой решительно потребовать оплаты от мадам Леони и отыскать пальто. К ночи началась очередная вечеринка. Не дождавшись Зоси, Женя заперлась в ее комнате, полистала бульварный роман, который подруга терзала в постели не один день, и под громкую музыку снизу уснула.
Сколько проспала – непонятно, но сквозь сон ощутила, чьи-то руки через сорочку больно ущипнули ее за сосок. Женя закричала, вскочив на постели. Тут же зажегся свет прикроватной лампы. В мужчине, державшем шнур от бра, Женя узнала Удова. Оба в первые секунды недоуменно всматривались друг в друга. Женя закрылась руками крест-накрест и, спрыгнув, пробежала босиком до стула накинуть Зосин халат. Филипп
