пусть достается этот заказ. В боковом флигеле, выступающем на красную линию и в самом доме усадьбы слабо горели окна. Но Ирэн повела мимо крыльца с портиком, продвигаясь вглубь к садовому ярко освещенному флигелю.
– Здесь прежде размещалась наша Школа художественных ремесел для русских беженцев. А теперь мы строим театр и надеемся расширить помощь. А вот и мой супруг – Феликс.
Из распахнутых дверей двухэтажного здания на встречу им спешно вышел худощавый мужчина в костюме-тройке и идеально завязанном галстуке. Он издали широко улыбался Ирэн, подойдя ближе, поцеловал ей руку и поклоном головы приветствовал Женю. Но прежде чем состоялось знакомство, Феликс отвел Ирэн в сторону, и они горячо заспорили на французском. Начало спора Женя не расслышала из-за громких звуков стройки, где, вероятно, трудилось в поздний час не меньше десятка человек, поскольку грохот, стук молотков и визг пилы слышались из нескольких мест одновременно. А речь по-русски она разобрала, оглядывая каре двора с ухоженными зелеными насаждениями. Феликс настаивал:
– Именно что обмануть глаз, именно! Техника тромплей тут идеальна. Зритель захочет удостовериться: настоящие ли фрукты и живые ли цветы.
– Но, дорогой, вы не учитываете, каждый материал по-своему воспринимает свет и тень.
– Да, милая, помню, всякому японцу дорога похвала тени. Согласен убрать выступы. Поверхность потолка можно сделать неровной, разбить архитектурными элементами…
На слове «разбить» Женя услыхала звон сотен осколков. Со второго этажа из рук рабочего под ноги трем стоящим во дворе рухнуло витринное стекло. На верхотуре другой рабочий в матерчатых рукавицах держал второе такое стекло и недоуменно смотрел на напарника. Так же недоуменно смотрели снизу-вверх на него Ирэн с инстинктивно обнявшим ее Феликсом. Со всех сторон двора и стройки на звон битого стекла сбегались люди. А два человека стояли недвижно, не отрывая глаз друг от друга; они встретились, зачем им бежать.
– Мадмуазель Эжен, вот тот самый перетяжчик диванов. Пока помещение на улице Дюфо не готово, он в десятниках на стройке нашего театра. Родион Романович, спускайтесь-ка сюда, Бог с ним, с тем стеклом.
Людей, соединенных большим чувством, видно по взглядам, неразмыкаемым рукам, по веской тишине, какая стоит между ними. Так сейчас, немного потерянными и одновременно растроганными, выглядели державшиеся за руки Родион и Женя. Не зная их истории, Ирина и Феликс чувствовали свою причастность к невероятной случайности встречи двух русских в Париже. Около двух недель назад человек, явившийся по объявлению, сумел доказать им свою состоятельность в деле. Его уверенность, умные, точные вопросы, вывели на разговор о Школе десятников, дипломе архитектора. И вот несколько дней он живет при их усадьбе в Булонь-сюр-Сен и толково руководит строительством театра, выбираясь изредка с Феликсом в город по делам.
За ужином Родион смущенно просил простить вину за расколотую витрину. Женя благодарно взглядывала на задумчивую Ирину, казавшуюся ей снежинкой, мотыльком, крылатым бесплотным существом – вестником отчаявшегося счастья. Феликс расспрашивал Женю о Москве, Звенигороде, Петербурге. И сетовал; в Крыму красные, всюду красные, до моря дошли. Растерзанные Коккозы. Должно быть, чайный домик – тясицу, подарок матушке к именинам – теперь общественная уборная или лепрозорий. А дворец на Мойке разграблен; дошли слухи о гибели верного слуги – Ивана, так и не открывшего мучителям места тайника. И страшно подумать об участи Ирины и его самого, останься они в новой стране. Но ему благоволила судьба в виде двух крепких масонов, устроивших его отъезд. Феликс задавал Тулубьеву вопросы о Галлиполи и требовал ответить, почему проиграли, как могли?! Угощал вином и шампанским, от веселья переходил к непролитой печали; и все повторял вопрос, надолго ли те там? Вопросы Феликса – как, почему и надолго ли – Тулубьев задавал самому себе и не находил ответа.
А когда к трем часам ночи их отпустили и оставили одних в комнатке Родиона, Женя любовалась на него, молча мотавшего головой: нет, нет, не может быть, нет, не верю. Женя целовала ему крепкие худые руки. Родион прятал руки за спину.
– Умыться не дали, едва ополоснул. Вот сейчас смою строительную пыль. И вы все мне расскажете. Три года, милая, три года…
За матово-стеклянной дверью душевой шумела вода. Родион вслух повторял: три года!.. Мылился, громко фыркал, брызгался… А она перебирала, Господи, о чем же рассказывать, про смерть отца? Про украденное пальто? Про переменившегося брата? О предательстве Зоси? О явившемся в бордель Удове? О разоренных виноградниках и пропаже тетки? Об отобранных домах: на Преображенском Камер-Коллежском и в Партените? Про красную Россию, где «закапка воском полок» есть улика веры?
– Не уходите! Вы тут? Скажите же мне: вы тут? – звал Родион через шум воды.
Женя спиной упиралась в дверной косяк, оглядывая скромную обстановку: идеально заправленную кровать, саквояж под стулом, синий кувшин для воды, на крючках макинтош, белую сорочку, на подоконнике зеленую фарфоровую чашку и иконку. Повернулась на его голос: «Тут, тут!» В щель открывшейся двери сквозь пар видела бронзового загара тело с белыми участками ниже поясницы, очерк высокого лба, открытого от волос водою, худые лопатки. И знакомый волевой профиль. Родион зажмурился, смывая мыло и подставляя лицо под струи. Его властное вторжение в ее жизнь несколько лет назад, когда он говорил, что знает все за них двоих, выходит, и есть то счастье, какого ждешь, не признавая.
Душ умолк, Родион, стоя перед зеркалом в брюках и босиком, намыливал кисточкой скулы, смешно надувал щеку под бритвой и улыбался Жениному отражению. Торопился, порезался, кровь тут же расползлась по бороздкам кожи, как русла рек по суше. Лишь гладко выбрив подбородок, вытершись досуха и будто одернув форму, пружинистой походкой он вышел к ней в комнату. Не как иначе, офицерская привычка держать себя.
– За окном так тихо. Почему сейчас нет урагана? Я бы обнял вас, Женечка, вынес из-под ливня на руках и спрятал бы в безопасности.
– Как Феликс обнял Ирину под звук стекла?
– Не заметил. Я смотрел на знакомую фигурку. С высоты вы еще меньше, чем сейчас. Зяблик мой, «хьют-хьют, чирл-чирл». Вы не пугливая птичка, нет.
Он наклонялся к ней, смеялся, беря ее запястья в кольцо своими сильными пальцами. «Кольцо» свободно «ходило» вокруг запястья и там еще оставалось место. Она целовала его в брови, висок, в ранку на щеке. У них сейчас не вышло бы заснуть на роскошном ложе меблированных комнат, а на узкой кровати холостяцкого жилья совершенно не казалось тесно. Женя чувствовала твердое, тугое тело рядом, горячее дыхание и снова ловила губами его руки, плакала. Он плакать не разрешал, смеющимися глазами близко
