только калекам, просящим подаяние на базаре, да скоморохам… Гармонь-то я всё же купила Асие, – очень уж сильно тосковала она во время болезни, пусть, думаю, хоть немного позабавится…
Вернулась Асия. На голове кокетливая белая шапочка, чёрное пальто с белым воротником сшито в талию. Щёки у девушки разгорелись на морозе; глаза блестят.
– Ну, теперь, мама, ты довольна, что есть с кем чаёвничать? – говорила она, раздеваясь.
Тётушка Хатира только улыбнулась в ответ.
«Всё же – где она так долго была?» – невольно подумала Гульшагида, но сочла неудобным расспрашивать девушку: найдёт нужным – сама скажет. Но Асия и матери ничего не сказала, а Хатира в свою очередь не поинтересовалась. Она совсем о другом заговорила:
– Ты бы посмотрела, дочка, какая красивая стала комната у Гульшагиды.
Асия открыла дверь и, поражённая новенькими, бледно-розовыми, уже просыхавшими обоями, воскликнула:
– Ай, как красиво! Кто это так быстро сделал?
– Глупенькая, кто нам сделает! Гульшагида клеила, а я помогала.
Асия недоверчиво повела бровью и ушла в свою комнату. Вскоре вышла, уже переодевшись в простенькое домашнее платье.
Удивительно, до чего одежда меняет человека! Теперь стало заметно, как порой грустная тень набегает на лицо девушки, хотя она и старается выглядеть весёлой. Кое-как допив чашку чая, она взяла в руки гармонь и, чуть склонив голову на плечо, принялась играть что-то печальное. Глаза у Асии полузакрыты, лишь тонкие ноздри слегка вздрагивают. Каштановые волосы собраны на затылке в большой пучок и скреплены какой-то замысловатой заколкой. Эта причёска делала её точёную шейку ещё более привлекательной.
Хатира была на кухне, и Гульшагида, в каком-то забытьи, одна слушала игру. Перед её глазами вставали то Акъяр, то улицы Москвы, то гостиница «Юность», где она жила вместе с другими делегатами, то высотное здание Московского университета, залитое вечером огнями и похожее на волшебный дворец. Вот она будто сидит в зале Дворца съездов, потом – идёт по Кремлю… Нет, она уже в клубе, до отказа переполненном слушателями. А вот, закутанная в тулуп, сидит в кошёвке, возвращается из райцентра в Акъяр. Аглетдин-бабай, понукая лошадь, кричит протяжно, по-дорожному грустно: «Эге-гей, гляди-ка-а!» Голосу его вторит колоколец под дугой.
Гульшагида подсела ближе к Асие. Девушка всё играла, сменяя одну грустную мелодию другой, словно рассказывая о своих глубоко скрытых тайнах. «Где же её моряк Ильдар? – опять невольно подумала Гульшагида. – И зачем ходит сюда Салах? Сегодня они, может, были вместе? Как относится к нему Асия? Догадывается ли она, что представляет собою Салах?..»
Но вот гармонь умолкла. Выждав минуту, Гульшагида спросила девушку:
– Отчего ты порой такая грустная?
И Асия не таясь открылась ей.
– Очень тяжело мне, Гульшагида-апа, трудно жить одними письмами. А в последнее время и писем нет. Вот уже три месяца… Может, опять плавает мой Ильдар где-нибудь под льдами океана. У него ведь очень трудная служба. А если мы всю жизнь будем в разлуке?.. Как подумаю – ужас берёт!.. Почему, Гульшагида-апа, к одним счастье приходит так легко, а к другим?..
– Милая моя Асия, не надо, не мучай себя. У меня ведь тоже… Видно, счастье не для таких, как мы с тобой… Лёгкое счастье всё равно не сделало бы нас счастливыми, а настоящее – не даётся…
– Может, и вправду так. Иногда мне до того тяжело, что хочу забыть Ильдара. Потом снова… Любовь, говорят, украшает жизнь, приносит радость. А я пока знаю одни лишь муки, вижу одни шипы. Может, он вообще не вернётся, а я всё буду ждать его…
Асия опять растянула гармонь. Она подбирала какую-то новую мелодию. И Гульшагида, словно угадав, что нужно гармонистке, коснулась её плеча рукой, тихо запела:
Не тоскуй, не томись, сердце девушки!
Не желтей, словно лист, душа девичья…
Асия сразу же уловила мелодию, стала вторить на гармошке.
– Что это за песня? – спросила Асия, когда Гульшагида кончила петь.
– Это у нас в Акъяре поют.
– А кто сочинил?
– Откуда я знаю?
Асия уже уверенней наигрывала мелодию. Попросила Гульшагиду спеть ещё раз. Разве можно было отказать? И снова зазвучала грустная песня.
Хатира-апа давно уже вышла из кухни и, прислонясь к дверному косяку, слушала. А когда гармонь и песня смолкли, она спряталась за стенку, чтобы не видно было, как по лицу её текут слёзы.
– Асия, – вдруг начала Гульшагида, считая, что настала подходящая минута, – ты не будешь сердиться на меня… ну, если я спрошу… Скажи: как это можно – любить одного, а гулять с другим?
– Я не гуляю с другим, – быстро ответила Асия, словно ожидала этого вопроса.
– А Салах? – в упор спросила Гульшагида.
– Ну какое же это гуляние! Салах нужен мне только в такие минуты… когда уже совсем не знаешь, куда девать себя.
– Но всё же, Асия…
– Не говорите мне об этом! – нервно сказала девушка. – Вы, наверно, никогда не испытывали такой смертельной тоски, такого одиночества. Это ужасно!
– Знаю, Асия, знаю! И у меня бывают невыносимо грустные минуты. Но я терплю, креплюсь.
– А если терпеть невмочь? Да и надо ли?!
– Всё равно терплю.
Асия наклонила голову, опустила задрожавшие ресницы. Гульшагида обняла её за плечи. Ей тоже хотелось плакать. Она думала о Мансуре, о Диляфруз, о себе… О многом думала она и не находила ответа. Ну хотя бы взять Диляфруз… Неужели она ветреная девушка? Ведь Саматов причинил ей немало горя. А теперь… Теперь, говорят, она встречается с Мансуром… Как тяжело всё это…
7
Гульшагида сильно волновалась перед первым амбулаторным приёмом на заводе. Если бы её спросили: «Отчего ты волнуешься, почему так тревожно у тебя на душе?» – Гульшагида вряд ли смогла бы ответить. Вроде нет причин так беспокоиться. Ведь у неё уже есть врачебный опыт. Накануне она звонила в партком завода. Ей ответили, что всё приготовлено: отведены кабинеты для трёх врачей, запись на приём произведена. Чего же ещё? Осталось начать приём. Но сердце всё же неспокойно, как перед последним экзаменом. Она украдкой взглянула на шагавших рядом с ней Магиру-ханум и ещё на одну женщину-врача, пытаясь угадать, волнуются ли они. Но женщины шли пригнувшись, прикрыв рукавичками лица от пронизывающего встречного ветра. Обе они уже в годах, не одиноки, как Гульшагида, – дома их ждут семьи. Однако они согласились поработать на общественных началах на заводе. Поддались уговорам Гульшагиды. А теперь, возможно, бранят её в душе.
Их встретили директор завода, секретарь парткома и председатель завкома. Увидев, что врачи достаточно прозябли, директор пригласил их в свой кабинет,
