где жили дедушка с бабушкой, поднимаясь на колокольню звонить за упокой души цыганского парнишки, убитого обломком моста, увидел в окно, когда поднялся на середину лестницы, румынский эскадрон, приближавшийся по дороге со стороны тополиной рощи; звонарь поспешил вниз — сообщить Теофилу Мэрэчине, примарю и нашему соседу, чтобы тот выходил встречать кавалеристов.
Мэрэчине, согласно правилу, перетянул грудь наискосок трехцветной полоской и, сопровождаемый толпой детишек, побежал к дороге, чтобы предстать перед командиром. Это был человек лет пятидесяти, высокий, краснолицый, правая ноздря у него была разорвана. Теперь эта ноздря была заткнута пробкой. Вскоре на нашем берегу раздался его гнусавый голос:
— Честь имею, господин командующий, я примарь коммуны. Положение у нас плохое, немцы взорвали мост. Овес для лошадей дадим вам с мельницы.
Дальше я не разобрал. Потом, через четверть часа, я увидел, как он гонит назад по улице вместе с походной кухней, выкрикивая у каждых ворот:
— Бегите на хутора!
Командующий приказал людям непременно бежать в отдаленные хутора, поскольку немецкая колонна подходила от Браилы к Г., пытаясь прорваться к Рымнику — Сэрат. В это время наши кавалеристы заняли позицию в садах по берегу реки и у моста.
Добравшись до дома Мэрэчине, повара́ поставили телегу во дворе и сгрузили с нее котел. Жена Мэрэчине, их сын Григоре, низенький, сгорбленный, Дидина, жена Григоре, и Лилика, ее меньшая сестра, до тех пор не выходившие за ворота — только головы их показывались из-за изгороди, — принялись по знаку примаря галдеть и причитать. А откуда-то из глубины участка Мэрэчине, которому было приказано дать теленка на прокорм кавалеристов, подхватил:
— Нету, братцы, нет у меня никакого теленка, напрасно вы ко мне пришли. Лопни мои глаза, если я видел телячий хвост на своем дворе! Ступай к ним, Лилика, детка, — крикнул он Лилике, — ступай к ним, скажи ты им — душа у тебя детская, непорочная, — скажи им, есть ли у нас для этих господ теленок. Послушайте ее, братцы, она вам скажет — ведь дитя, она не станет обманывать. У меня только и есть что три овцы…
— Гони их сюда! — рявкнул один из поваров.
Счастливый тем, что легко отделался, Мэрэчине, который давным-давно зарыл все свои вещи в саду, собрал семейство у нашей изгороди и обратился к моему деду.
— Сосед Чернат, — попросил он, — возьми ты нас с собой — меня, мою бабу и эту вот малютку — Лилику. Мне и запрячь-то некого: я отвел волов и бычков в долину — вразумил меня господь привязать их там, вот они и не попали под нож. Если мне теперь их привести — не оберешься бед с этими солдатами: во время войны солдат не человек, а собака, он и думать позабыл, что у него самого есть дом, мать, он хватает все, что попадается под руку, не разбираясь. Сын мой, Григоре, и невестка останутся здесь и, как зайдет луна, приведут быков из долины да за нами вслед и приедут.
Дедушка согласился. Запряг лошадей, посадил в телегу бабушку и семейство Мэрэчине, и они отправились. А сам остался присмотреть за домом. И меня с собой оставил.
— Ты, — решила бабушка, — приедешь ночью, вместе с соседом Григоре, а старик пускай себе здесь остается — дом от чужаков сторожить.
И они уехали. Дед закрыл за ними ворота и вернулся ко мне.
— Поезжай, Флорин, я один останусь, — сказал дедушка. — Иди к Мэрэчине да гляди в оба, кто едет по дороге. Если что, подавай знак, свистни дважды, а я уж знаю, что делать. Давай отправляйся подобру-поздорову.
На дворе у Теофила Мэрэчине повара зарезали овец, освежевали их и разрубили, чтобы положить в котел. Дидина сидела на пороге, опершись о дверной косяк. Ее муж сидел в сенях, в том углу, где солдаты сложили оружие, и наигрывал на дудочке. Лицо у него было с кулачок, одним только узким покрасневшим глазкам в складках век было на нем место. Казалось, он оглох, как рыба, которой ил забился в уши. Он держал пальцы на ладах дудки, а глазами следил за Дидиной; отблески пламени, разгоревшегося под казаном, подвешенным на треножнике, играли на ее лице, она бесстыдно поглаживала бедра ладонями, а один из солдат — плечистый парень — бросил на нее взгляд и расхохотался, обнажив два ряда белоснежных зубов — зубов здорового и сильного мужчины.
Вот уже полтора года, как Дидина вышла замуж за Григоре Мэрэчине. Они с Лиликой были дочерьми Михулеца, который в 1938 году оказался замешанным в деле конокрадов, был пойман и забит жандармами до смерти. Земля сирот попала в руки одного пьяницы, и он пустил детей по миру. Дидина вышла за Григоре, чтобы избавиться от бедности. И вот на свадьбе невеста — рослая, в теле, крепкая, а жених, как говорят в народе, недомерок и урод-уродом. Ростом Григоре вышел не больше сабли Мэрэчине, которую тот купил во времена, когда его взяли в армию, в кавалерию, — с тех пор она висела у него вместе с охотничьим ружьем на крюке под иконами. Так и не смог Григоре совладать с женой, и через несколько месяцев после свадьбы его мать собрала целебные травы, чтобы придать ему силы. Теофил Мэрэчине полагал, что лучше хорошенько полечить сына вожжами. Только и от этого не было проку. Тогда однажды зимой в праздничную ночь попытался он сам обнять сноху, но та запустила ему в голову ведерко с дегтем; три дня потом отмывал Мэрэчине щелочью измазанные дегтем волосы.
В тот августовский вечер понравился Дидине плечистый солдат с белоснежными зубами. Ни на секунду не могла она отвести от него взгляд, и лениво и прельстительно изгибалось ее тело. Тогда Григоре бросил играть и вышел из избы, к жене. Но она его будто и не видела. Взяла несколько луковиц и, когда приглянувшийся ей солдат повернулся спиной, бросила со смехом, целясь в его светлые волнистые волосы.
«Ты что же, не видишь: он стережет тебя», — будто произнес, оборачиваясь, солдат, но она лишь презрительно пожала плечами: «Какое мне до него дело!»
Другие повара подталкивали друг друга, но молчали: было боязно наблюдать, как страсть овладела этой женщиной и заставила ее обо всем позабыть. Боязно и унизительно — такое унижение обычно испытывает мужчина от сознания, что не он избранник.
Через час, когда луна стала клониться к горизонту, во двор ворвалась толпа кавалеристов. Они разобрали котелки с чорбой и вернулись на берег реки. Григоре Мэрэчине пошел закрыть за ними ворота, и потом я слышал, как он рыскал по саду, как распахнул дверь дома.
В это время Дидина встала с порога
