и пошла по желтоватой лунной дорожке, терявшейся в глубине сада в зарослях цикуты и бузины. Обогнув сараи, женщина остановилась и повернула голову, не выпуская из рук концы откинутой шали. Светловолосый солдат у навеса ответил на этот молчаливый призыв, чуть склонив голову; потом он накинул на плечи куртку и направился за нею следом. Во дворе с минуту наблюдали за тем, как он удаляется, потом один из поваров влил ведро воды в казан и принялся мыть его, оттирать пучком соломы, напевая низким, хрипловатым голосом:
Ворожей, как у меня,
Не сыскать при свете дня.
И вдруг ухнули два ружейных выстрела — они прокатились по долине и смолкли на кукурузном поле. Разорванная на мгновение тишина снова нависла над селом, тяжелая, равнодушная. Испуганные повара кинулись за оружием, а потом по лунной дорожке — в глубь сада. Там под яблоней, у тропинки, они увидели своего товарища. Он был ранен в плечо. На траве, в ночной росе, лежала Дидина, прикрывая руками сердце. Муж, с которым она так и не познала любви, застрелил ее. Рядом, зацепившись за куст, висела ее шелковая цветастая шаль.
Солдаты беспомощно глянули на поле, где скрывался беглец, потом подняли на руки Дидину и отнесли ее во двор. Они положили ее перед домом под окном на две охапки сена и накрыли ей лицо шалью. Пришел мой дедушка. Молча перекрестился, отломил веточку померанца и сел на скамейку рядом с покойницей, чтобы совершить обряд бдения.
— Отправляйся на хутор, — обернулся он ко мне, — и скажи ее свекру, чтобы возвращался.
С солдатами он не перемолвился ни словом.
Я поехал на хутор и только после полуночи нашел Теофила Мэрэчине. Разбудив его, я стал рассказывать, что случилось. Мэрэчине застонал, глаза его расширились от ужаса. Наконец Теофил Мэрэчине вместе с моей бабушкой сел на телегу и отправился в деревню. Долго еще слышался стук колес по дороге, ведущей через кукурузу; потом его заглушил шум машин, поднимающихся по шоссе от Браилы; шум приближался, становился все сильнее, но и его неожиданно перекрыло грохотание пушек — это стреляли румынские части у моста с высокого берега реки.
Перед зарей бой стих, и люди, бежавшие в отдаленные хутора, узнали от посланных ими в Г. лазутчиков, что немцы из колонны, пытавшейся прорваться к Рымнику — Сэрат, сдались нашим кавалеристам, которые теперь конвоировали их до Браилы.
Утром, когда я вместе с женой Мэрэчине и Лиликой вернулся домой, дедушка был все на том же месте — у изголовья Дидины; бабушка возилась в конюшне, а Теофил Мэрэчине чистил скребницей волов и бычков, которые стояли теперь на привязи перед стойлом у кучи навоза.
Лилика, как увидела сестру, принялась плакать и причитать.
— Замолчи! — прикрикнул на нее Мэрэчине. — Замолчи, не доводи меня до греха, не то лежать тебе рядом с ней.
Но девочка зарыдала еще пуще, и Мэрэчине дал ей такую пощечину, что она упала, а он принялся избивать ее, будто намереваясь выполнить угрозу.
— Отведите ее в дом и успокойте, — крикнул дедушка жене Мэрэчине. — Хорошо бы бедняжке поспать, забыться.
С той ночи Григоре Мэрэчине никогда больше не возвращался в деревню: жив ли он, или кости его белеют в каком-нибудь овраге — кто знает. А через неделю исчезла из дома Мэрэчине и Лилика; и вот я встретил ее спустя двенадцать лет в Тихом Озере и наговорил ей грубостей.
Открытие это меня взволновало. Я считал драму крестьянина Михулеца, конокрада, убитого жандармами, завершенной, но, видать, я измерял жизнь негодным мерилом. Теперь воображение мое разгорелось, и я принялся фантазировать. Что же могло произойти за истекшие двадцать лет? Из дома Теофила Мэрэчине Лилика вместе со своим приемным отцом отправилась на Западный фронт. Они прошли с боями Трансильванию и перешли через Тису в Венгрию. Зима. В пусте неистовствует белая мгла. Румынский эскадрон ведет кровопролитные бои. После атаки Андрей Доброджану, уставший до полусмерти, возвращается в обоз, где ждет его дочурка, укутанная в промерзший полушубок; в руках у нее заяц из папье-маше, и она грызет сухари, размоченные в снегу…
Я находил, что для меня, молодого журналиста, полного честолюбивых замыслов, эта тема — просто находка. Повесть, которую я собирался написать, — «Дочь конокрада» — должна была произвести фурор. Чтобы написать ее, стоит, сказал я себе, пожить с годок в Тихом Озере.
Андрея Доброджану, прозванного в селе Бормотун, я вскоре разыскал. От былого его здоровья и силы мало что осталось. Он постарел, скособочился из-за раны в плече и стал припадать на ногу. Лицо у него худое, серое, голова круглая, напоминает арбуз, вены на шее выступают и натянуты, точно струны контрабаса — хоть играй на них смычком.
По субботам после полудня в его дворе, что через дорогу от гумна, позади мельницы и жома, толпятся мужчины, желающие навести красоту: очень уж легкая у Доброджану рука по части бритья.
Я отправился к нему с Темэрашу и Букуром. На дворе людей что зерен на мельнице. Кто расположился на колченогих стульях, вынесенных из кухни, кто примостился на завалинке, покрытой дорожкой, пришедшие позже сидят на корточках в тени дома. Покуривают, рассказывают всякие небылицы, а в это время на печке играет патефон, принесенный хозяйским крестником. Он играет давнишнее, старомодное танго, я помню только его припев:
На Танголите
Меня ищите,
На Танголите,
Где любовь моя…
Андрей Доброджану работает не один. Там же вертятся еще два доморощенных парикмахера, в руках у них кисточки, бритвы и ремни для правки бритв.
Нас, учителей, тут же пропустили без очереди. Доброджану устроил Темэрашу и Букура к своим помощникам, а меня, нового клиента, усадил к себе и принялся намыливать мне физиономию. У него и в самом деле была легкая рука, не зря о нем ходила слава, и я сказал ему об этом.
— Знаю, — ответил он, — так все говорят. Вот сколько я в армии был, потом на фронте, хоть кого бы поцарапал бритвой — нет, ни разу. А ведь бывает — все лицо в прыщах, глаза бы мои не смотрели.
— А где вы были на Западном фронте?
— Да нигде не был, меня в сорок четвертом демобилизовали. Один раз, правда, я все-таки бился с немцами. Здесь, под Браилой, это было, в одном селе несладко им пришлось, задал я им жару…
В школьное общежитие я вернулся разочарованный. Ничего общего с тем, что я воображал, жизнь Андрея Доброджану не имела, казалось, я знал о фронте больше, чем он. Тогда
