Мидвест - Сергей Игоревич Давыдов

И я всё ещё, как назло, был без связи. Я перезагрузил айфон, а он решил просить у меня пин-код от сим-карты, иначе она заблокирована. А я, естественно, не знаю, блин, этот пин-код. Этот пин-код записан на карточке. А эта карточка в комнате с остальными документами, в моей комнате, в которую я не могу зайти.

Я думаю: ладно, короче, всё равно как-то я проживу. Есть тепло и туалет, значит, уже можно жить. Я вижу бекерай. Я далеко не выходил, чтобы не заблудиться. А там ещё был Wi-Fi, то есть я смог в интернет зайти. Вот. Но у меня 1 евро. Я смотрю на цены и понимаю, что я на 1 евро даже воды не попью. Я подхожу к одному парню, прям на горло себе наступаю и просто говорю: простите, я не ел три дня. Я к тому моменту, правда, не ел три дня. Дайте мне хоть что-то, чтобы я купил еду. И он мне дал 2 евро. Думаю: здорово, у меня уже есть 3 евро и 29 центов. Я захожу и понимаю, что я всё равно ничего не куплю. Я говорю продавщице: слушайте, у меня есть 2 евро тут, 1 евро тут. Чего-нибудь хотя бы поесть получится? А она просто берёт стаканчик и вынимает из него несколько монет, докладывает мне и покупает роскошный сэндвич с ветчиной. И всё. Я прям помню... Я прям воскликнул: супер, я могу есть! И я пошёл его есть, короче.

И тут, когда я нашёл Wi-Fi, наконец, я открыл банковский аккаунт и почту. И я увидел уведомление, что всё это время одна прекрасная женщина хотела отправить мне 50 евро. Мне нужно подтвердить перевод. Я заполняю там какую-то анкетку, и мне приходит уже 50 евро. Понимаешь, я чистый, я в тепле, я сытый. И у меня есть 50 евро.

И я даже могу купить сигареты и дёнер на ужин. А потом мне прислали долг в тысячу, а потом, может, мне ещё пришлют все мои гонорары, которые британцы задерживают! Только надо всё же понять, как этого придурка выкурить, чтобы просто собрать вещи и уйти. Я наверняка опять буду приходить с лучшей полицией в мире, которая

никому не может помочь.

Но приезжает зато за три минуты. Это бесспорно. Хотя в итоге мой крутой полицейский смог мне помочь. Я больше не бездомный, понимаешь?

А потом меня заселили в контейнерную общагу. Мне обещали, что я буду жить в комнате один, и это невероятно, обещание сдержали. Тут живут одни арабы и вообще халифат, и я тебе больше скажу: я именно из этой общаги так рвался уехать в Кассель. Именно отсюда. Но тогда тут был жуткий срач и вечный торс-балаган. Всю ночь дверью ебашили по мозгам и орали. А сейчас тут чисто и как-то... по-братски, что ли. Очень тихо, уютно, и все как-то друг другу так помогают. Может, всех долбоёбов просто депортировали? Не знаю. Но мне очень нравятся эти ребята. И больше всего мне нравится быть в безопасности. Пускай пока и без вещей.

И, в общем, всё будет нормально.

Вот что я хочу пожелать миру. Чтоб у всех был дом, и там не было ебанутых. Вот что я хочу пожелать миру. А ещё я хочу больше просто никогда не рассказывать эту историю. Я надеюсь, что ты не будешь у меня ничего спрашивать. Я заебусь это опять всё рассказывать.

ИНДЕЕЦ

Как маленький одинокий индеец

может согреть пыльную степь

жарким потом своего маленького мягкого тела,

«Олдспайсом», футболкой, подержанным «Рено Логан»

и двумя мыслями о горячей еде, —

так и каждый из нас

может обогреть весь бетон

своей маленькой комнаты.

Все мои тексты,

все мои войсы друзьям

и все заметки в айфоне —

это маленькие домики из камней

в одной большой степи.

Они летят пылью, как от костра,

пахнут «Олдспайсом», футболкой,

остывают в дороге,

и я просто надеюсь,

я всегда очень надеюсь,

что для кого-то

это будет как память о доме.

Мне кажется, настоящий День защитника отечества (прости господи, как заебало это словосочетание, но другого пока не имеем) — это 24 февраля, и причастны к этому, конечно, две категории людей.

Первые — это героические и невероятно стойкие украинцы. Вторые — люди из России, которые тихо или громко, резко-радикально или в режиме сумрачной нормы, но отстаивают кулачное право свободы от диктатуры. Цель у всех одна: уберечь себя и близких в бесчеловечной ситуации.

И в этот день, кажется, нечего праздновать, это один из худших дней. И всё же мы выжили, нам очень повезло.

Я во Франкфурте с Яспером. Мы не вместе — он разорвал помолвку. Но мы вместе.

Мы ехали в эс-бане, и дедушка напротив спросил Яспера: «Откуда твой муж?» (Woher stammt Ihr Mann?). Я говорил, как всегда с ним, на смеси трёх. Мы давно не помолвлены, но Яспер ответил: aus Russland. Дед ответил: «Красивая страна и плохое правительство».

А потом мы были в еврейском музее, и я написал наши имена на иврите (оч хуёво написал, как смог). А потом видели чертей в немецких фильмах времён Веймарской республики. И потом мы объелись грузинской еды, и пришёл его одноклассник. Ну и вообще случилась роскошная жизнь.

И вот Яспер познакомил меня с другом и одноклассником, который пережил рак и решил профессионально помогать другим в качестве социальарбайтера. Мы едим всякое вкусное — вроде хинкали, шкмерули, сочных гранатов, и чтоб по рукам текло от удовольствия. Я хочу отпраздновать жизнь и всем нам желаю помнить о необходимости праздновать жизнь.

Это всё, наверное.

24 февраля 2026, ровно 4 года. Ещё один

год.

глава 7. всегда

Беседа с аргентинским медиа Infobae.

Журналист — Nel Gómez.

Я понимаю, что вы живёте в Германии, хотя и не знаю, с какого времени и почему вы решили переехать туда. В любом случае, я хотел бы начать интервью с вопроса о том, почему вы так решили, по чему скучаете и чему рады, что оставили позади.

Это очень долгая история, но я попробую рассказать её коротко. С началом войны, в феврале 22-го года, я сразу же выступил против, я и многие мои коллеги подписывали коллективные письма, выходили на улицы. У меня не было опции молчать, это категорически против моих убеждений. Я понимал, что у меня в лучшем случае больше не будет работы ни в кино, ни в театре — последний мой спектакль в Москве отменили той же весной в день премьеры по звонку из «вышестоящих органов». Я де-факто стал запрещённым автором, но мне было плевать на карьеру, премии и премьеры. Какие премьеры, когда людей убивают? Какие премии, когда моих друзей сажают в тюрьму за гуманизм? Это, говоря по-русски, не по-пацански в моей системе ценностей. Жизнь просто рухнула, потому что я человек, который почти полностью живёт своей работой и своими ценностями. Всё, во что мы верили, все институты, гражданское общество, демократичные пространства вроде литературных школ и театральных лабораторий — в общем, всё, что мы делали в России многие годы, было уничтожено одним днём.

Потом ко мне домой снова стала ходить полиция и угрожать. Она и раньше ходила ко мне после митингов или спектаклей, но тут мне стало уже совсем ясно: очень скоро я окажусь в тюрьме. Потом была мобилизация, тотальное безденежье, закон о полном запрете ЛГБТ... тогда я просто выложил на Facebook свой роман в открытый доступ и сказал, что закрою доступ в день, когда закон о «запрете ЛГБТ» вступит в силу. Я так и сделал. И тогда же я сделал тотальный каминг-аут для всех. И для меня тогда было принципиально важно не только дописать роман, понимая, что его, как мне казалось, никто не издаст и не прочитает, но и сделать его доступным, публичным. Потому что слово — это последняя власть, и я её не отдам.

Позже я обратился в МИД Германии, и мне дали политическую защиту. Я не беженец, нет, но я политический эмигрант. Германия меня приняла, и поэтому я сюда направился. Я живу тут три года, и у меня