его у пациентов с безнадёжным диагнозом.
– Это ужасно, Ваня! Война – это ужасно. Война рождается из благих побуждений. Например, спасти Украину, защитить людей Донбасса. Этих деток с оторванными ручонками, этих старичков с пробитыми головами. Твой чудесный берестяной танк, «Милый танк». Он пах клевером, смолой, лесными цветами. В нём жили белки, птицы свивали гнёзда. Но надо было защитить старичков и деток, и ты одел «милый танк» в броню, наполнил «музыкой танковых сфер» и направил в украинский посёлок Андреевку защищать старичков и детишек. Ведь это твой танк, Ваня, с оторванной башней, из которого сочится трупный запах убитых танкистов. Ты, Ваня, сгубил танкистов, по которым сейчас рыдают их мамочки. Ты им устроил казнь без букетов и золочёного топорища. Ты технократ, любишь технику. Тот сгоревший танк – это эшафот, который ты соорудил для русских ребят. Как их звали, ты помнишь?
Ушац видел, что причиняет страдания. Сидящий перед ним пленник был в его власти. Был враг, заслуживал муку. Ушац знал все уязвимые места человека, все точки, куда вонзит остриё, чтобы глаза побелели от боли. Он ведал наслаждение от боли, чужой и своей. Он был сладострастник. И вдруг сладострастие оставило его. Он почувствовал громадную усталость от вековечной вражды, от распри с миром, в которую был ввергнут. Эта распря изнуряла разум, затмевала все тонкие чувства, возвышенные побуждения, способность обожать, поклоняться, всё, что сопутствует истинному творчеству и художеству. Ещё не поздно оставить вражду, помириться с миром, принять мир, не разрушать, не неволить, а войти в согласие с миром, найти в себе другого, притаившегося человека, художника, друга, возлюбленного.
– Ваня, я не хотел тебя задеть. Не хотел обидеть. Мы под присмотром у Бога. Спросим Бога, зачем устроил нам встречу? Что хочет от нас? Что хочет от нас Господь Бог? Чтобы мы помирились, протянули друг другу руки. Я позову офицера, он развяжет тебя. Мы протянем друг другу руки. Я пожму её легонько, чтобы не сделать больно. Мы примиримся, побратаемся. Станем братьями. Возрадуем, возвеселим Господа, Ваня!
Ушац почувствовал жжение, будто поднялся желудочный сок. Перед ним сидел человек, сделавший его несчастным.
– Верни мне Ирину. Она в соблазне. Ты её соблазнил, опоил. Ты отравил её неисполнимой мечтой. Она исчахнет от твоей мечты. Твоя мечта, как чахотка. От неё чахнут. Верни её мне. Я без неё умираю. Чтобы выжить, совершаю злодеяния. Приехал сюда, на фронт, совершить злодеяние. Отдай её мне. Мы с ней уедем. В Австралию, в Новую Зеландию, в Каледонию, на островок, где нас никто не найдёт. Ты нас будешь искать, Ваня. Будешь искать, чтобы снова её украсть. Ты вор, Ваня!
Ядринцев был отвратителен. Отвратительно голое плечо, разбитые губы, лохматые волосы, измызганные башмаки, и как криво он сидит на стуле, и как отводит глаза, и цветные зайчики на столе, и чёрный скелет танка, и обнажённая танцовщица, воздевающая перед ним чудесные струящиеся руки.
– В России всё кончено, навсегда, невозвратно, невоскресимо, отныне и во веки веков! Вы, имперские чудища, погубили Россию, и здесь никогда не появится «Троица» Рублева, «Покрова на Нерли», «Евгений Онегин», Дягилев, Павел Флоренский. Вы, мелкие душонки, сгубили своих царей и вождей. Здесь не появится Пётр Первый, не появится Сталин, не появится Жуков. В этой войне вы обречены на поражение. История сметёт Россию веником в большой совок и ссыплет в выгребную яму. И ты это знаешь, Ядринцев! Твоя мечта – выгребная яма истории!
Ушац верил, что сидящий перед ним человек чувствует приближение смерти и хочет зацепиться за жизнь, вымолить пощаду, обменять жизнь на женщину, одну из многих, которая не принесёт ему счастья, ибо в ней тьма, как и в Ушаце, и тьма стремится к тьме, образуя тьму.
– Но я не злорадствую, нет! Я люблю Россию, рыдаю о ней, прижимаю к сердцу её храмы, песни, слёзную красоту, вечное ожидание чуда. Я ожидаю чуда, Ваня. Ожидаю, что мы обнимемся, и я отпущу тебя, и не дам убить. Не будет букета, золочёного топорища. Ты уйдёшь и отдашь мне Ирину. И это угодно Богу, Ваня. Угодно, скажи?
Ядринцев медленно повернул лицо. На лице жарко, молодо, с жутким блеском сверкали глаза.
– Ненавижу!
Ушац прыгнул навстречу этим глазам и стал бить Ядринцева в лицо кулаками, с обеих рук: «А так? А так?» Он хотел погасить жаркий, молодой ненавидящий взгляд. Бил в глаза, в переносицу, в губы костяшками пальцев, вышибая из лица взгляд, где блестела, сверкала, пламенела смерть Ушаца. «А так? А так?» Голова Ядринцева моталась из стороны в сторону. Брызгала кровь. Связанные руки бились за спиной. Ушац сшиб Ядринцева со стула и бил ногами в пах, выбивал его мужскую силу, обрекал на бессилие, на бесплодие, на прекращение рода. Ушац бил лежащего Ядринцева: «А так? А так?»
В комнату вбежал полковник Лизун.
– Леонид Семёнович, перестаньте! Некого будет везти в контрразведку!
Оттеснил Ушаца. Солдаты волоком вытащили Ядринцева из кабинета. Ушац сидел, повторяя: «А так? А так?» Сжимал и разжимал пальцы. Они были в крови. По ним бегали разноцветные зайчики.
Глава пятьдесят первая
Посёлок Андреевка на линии фронта был превращен Ушацем в арену грандиозной мистерии, в сцену магического театра, в полигон, где испытывалось оружие массового поражения. «Нейронное оружие» – так называл его Ушац. В Андреевку из киевских моргов свозили трупы мужчин и женщин. Костюмеры киевских театров облекали их в одежды. Гримеры пудрили и раскрашивали. Декораторы развозили мертвецов по поселку и раскладывали на улицах, в домах, в палисадниках. Русские войска готовили штурм посёлка, редкие снаряды летели в Андреевку, и Ушац торопился дать представление.
В Андреевку на нескольких автобусах, в сопровождении бэтээров, приехали журналисты и телекомментаторы виднейших западных газет и каналов. К ним был приставлен полковник Лизун, оказавшийся полиглотом. Ему поручалось поведать иностранцам о зверствах русских солдат. Ушац собрал вокруг себя беглецов из России, известных художников, музыкантов, писателей. Им, по замыслу Ушаца, предстояло ужаснуться содеянными злодеяниями, сойти с ума, перелить своё безумие в Ушаца, а тот создаст из безумия луч тьмы и направит в Кремль. Луч, не ведающий преград, безучастный к помехам, прожжёт кремлёвскую стену, мрамор дворца, золотую дверь кабинета, поразит злодея в его сокровенном гнезде. Лишит его воли и разума, испепелит нейроны мозга и приведет Украину к победе. «Нейронное оружие» двадцать первого века.
Всем множеством, мерцая вспышками, поводя окулярами, вошли в храм. Всё тот же синий луч замер в куполе. Иконостас с наивными, выцветшими иконами, как лоскутное цветное одеяло. И на полу по всему храму мёртвые мужчины и женщины, с
