дырами в головах, кто ниц, кто лицом вверх. У одних пальцы сложены в троеперстие, которое не донесли до простреленного лба. У других мертвые глаза возведены ввысь, к синему лучу в куполе. Треть лежали, согнув колени, словно смерть застигла их коленопреклонёнными. Среди них лежал священник в чёрном подряснике и золотой епитрахили.
– Боже! – послышалось. – Какой ужас!
Мерцали вспышки, телекамеры кружили по церкви, снимали убитых. Руку священника, сжимавшего золотой крест. Женщину в светлом платочке, на её простреленном лице сидели зелёные мухи. Девочку в длинном платьице с мучительно вытянутой ножкой.
– Какой ужас!
Полковник Лизун давал пояснения журналистам, кому на английском, кому на французском, испанском. Ушаца окружали знакомцы. Ещё недавно они встречались на празднестве у «рыбного короля» Костоньянца. Все убежали из русского ада в Израиль и явились в Андреевку по зову Ушаца.
Ушац закатывал глаза, умолкал, задыхаясь, прижимал ладонь к груди, удерживая готовое разорваться сердце.
– Все они, смиренные украинские селяне, молились о прекращении войны, об умягчении сердец. К ним ворвались остервенелые русские солдаты. Потребовали, чтобы они молились за победу русского оружия, за поражение Украины. Батюшка протягивал им крест, предлагал всем обняться, украинцам и русским, помолиться вместе, чтобы славяне перестали убивать друг друга. Солдаты застрелили батюшку, а потом застрелили всех прихожан. Не пощадили даже эту маленькую девочку! – Ушац удержал рыдания. Среди журналистов рыдали. Телекамеры скользили по рыдающим, по убитой девочке, протянутому для поцелуев кресту, по чёрной дыре во лбу батюшки, по голубому, застывшему в куполе лучу.
– Этих русских зверей будут судить! Солдат, офицеров, генералов! Всю преступную армию! – писатель Горошек не стыдился слёз. Он опишет в своей книге место ужасной казни и свои неудержимые слёзы.
Ушац подошел к тумбочке, где лежали свечи. Стал раздавать свечи, приговаривая:
– За упокой! За упокой! Помянем души невинно убиенных и умученных. Пусть Господь обнимет их во Царствии своём! А мучителям уготовит вечную муку!
Ушац достал зажигалку. Все подходили, брали свечи.
– За упокой! За упокой!
Зажигали свечки, ставили в подсвечник. Множество свечей горело в подсвечнике. Камеры снимали горящие свечи, расстрелянных прихожан, мёртвую девочку. Слышались рыдания.
Пришли в школу, заполонили коридоры, классы. Картина была жуткая. Голые женщины лежали на полу в бесстыдных позах. У каждой во лбу чернело пулевое отверстие. Кругом валялись разорванные учебники. Портрет Шевченко на стене был исстрелян. С мёртвых женщин слетели мухи. Вошедшие отмахивались, закрывали лица платками. Камеры снимали ноги в одной туфле, руку с обручальным кольцом, брошенный ком платья.
– На это невозможно смотреть! – композитор Ярошевич сжимал веки, но они жадно раскрывались. – Зачем быть человечеству, если такое возможно?
Ущац поднял страничку учебника с отпечатком подошвы.
– Солдаты ворвались во время уроков. «Ваша поганая мова! Как по-вашему сука хохляцкая»? Как Украина сучья?» Насиловали при детях. Дети хотели бежать, но их не пускали. Изнасиловали учительниц и убили!
– Это преступление против человечности! За это смертная казнь! – композитор Ярошевич воздел кулаки, призывал к возмездию. Ушац видел, как ужас и ненависть изуродовали его лицо. Зрелища ужасали, от них порывались бежать. Но зрелища удерживали. Ярошевич смотрел на голых женщин и не мог насмотреться.
Процессия прошла по улицам. Повсюду лежали расстрелянные и замученные. Вышли на площадь. Два нарядных фонарных столба стояли по обе стороны цветочной клумбы. На обоих столбах висели мужчины в вышиванках. Их шеи растянулись, головы в петле съехали набок. Цветы на вышиванках и на клумбе горели.
Ушац нёс непосильное бремя рассказчика.
– Это два бандуриста из народного ансамбля. Два кобзаря. Их взяли с репетиции хора. «Кричите: „Смерть сучьей Украине!” – „Не будем”. Кричите: „Будь проклята Украина!” – „Не будем”». Привели на площадь, поставили под фонари, надели петли. «Кричите: „Смерть хохлам!” Один крикнул „Слава Украине”. Другой в ответ: „Героем слава!”» Их повесили.
Художник Фавиан воскликнул:
– Так умирали эллины!
Литературный критик Блекнер вскричал:
– Слава Украине!
И все нестройно откликнулись: «Героям слава!» Вознесли рыки. Телекамеры снимали фонарные столы с чугунными листьями и колокольчиками светильников. Висящие, с длинными шеями, тела. Критика Блекнера, салютующего героям. И странный платяной шкаф с деревянной совой.
Они шли улицами посёлка, изнурённые зрелищами зверств. Слышалась французская, английская, испанская речь. Полковник Лизун откликался на все языки, любезный, терпеливый экскурсовод. На солнечной улице, среди крашеных заборов и цветущих палисадников, увидели танк, чёрный, без башни, с отвалившимися гусеницами. К танку наручниками был прикован человек. Красное распухшее лицо. Одежда в коричневых кляксах крови. Волосы посыпаны серым пеплом. Под рассеченными бровями затравленные, с лопнувшими сосудами глаза. Ядринцев прислонился к танку, рука в наручнике, пристегнутая к скобе, уродливо изогнулась.
Подошли к танку и остановились, боялись приблизиться. Между ними и танком воздух был напоен горючими испарениями. Они могли взорваться от искры. Курившие журналисты погасили сигареты. Ушац смотрел на Ядринцева. Утром он приковывал его к танку, бил кулаками, превратил лицо в синюю опухоль. Он пинал ногами, слыша хруст ребер, глядел, как из порванных сосудов льется на рубаху кровь. Теперь он стоял перед Ядринцевым в чудесной дышащей хлопковой рубахе, в легких джинсах, красивых мокасинах. Вдруг захотел, чтобы их увидала Ирина. Отвратительного, поверженного, зловонного неудачника и его, элегантного, успешного, окружённого обожателями. Мгновенное торжество сменилось мучительным знанием о тайне, существующей между ними, об Ирине, её пленительном, порочном, смертельным для обоих танце.
Ушацу захотелось убить Ядринцева, поднять лежащий на земле чёрный обломок и ударом в голову убить. Истребить существующую меду ними тайну. Но тайна и после смерти Ядринцева, и после смерти Ушаца сохранится и будет жить между ними, умершими.
Воздух над прикованным Ядринцевым стеклянно трепетал, как вокруг цистерны с горючим, дающей утечку.
– Смотрите, смотрите, это пленный русский разведчик! Он руководил расправой над мирными жителями! – Ушац ткнул пальцем, словно прокалывал пузырь горючего воздуха. Взрывчатые смеси улетучились. Все, стоявшие поодаль, приблизились, не боясь взрыва. – Это он, он вместе с карателями ворвался в церковь. Перед ним падали на колени верующие! К нему тянул золотой крест священник! Его молила, протягивая ручки, девочка! Он скомандовал: «Пли!» Загрохотали автоматы. Падали стоящие на коленях прихожане. В девочку вошла очередь. Батюшка, умирая, все тянул крест. А он ходил по храму, добивал из пистолета ещё живых! – Ушац, пока говорил, ударял пальцем в Ядринцева. Тот вздрагивал от каждого удара.
Кругом ужасались, сходили с ума, ненавидели изверга. Режиссёр Краснянский хватал себя за виски:
– Адская сцена! Адский театр! Исчадие ада!
Камеры жадно снимали прикованного изверга, метавшегося среди железных обломков. Его дикие, выпученные глаза, его нестерпимую муку. Ушац видел, как люди погружаются в сумасшествие.
– Он, он с насильниками ворвался в школу! Истязал учительниц, не давал разбежаться детям,
