испугали Дору. Я почувствовала, что его рука на мгновение напряглась, потом расслабилась и упала. В страхе я остановилась и повернулась к нему. Я ждала, что он ударит меня. Я хотела, чтобы он меня ударил, и даже потерла щеку в том месте, где он должен был меня ударить. Но этого не произошло. Дору спрятал лицо в мягкий воротник своей куртки и продолжал идти вперед. Коньки висели у него на руке и бились друг о друга. Я остановилась и смотрела, как его поглощает снег. Вокруг меня безумствовала метель. Заледеневшая шаль на моей голове звенела, как жестянка. С того дня Дору к нам — ни ногой. А через две недели уехал из села. Если бы он спросил меня, что тогда со мной случилось, может, и сейчас был бы он здесь. Но так лучше. Иногда даже я говорю себе, что его на самом деле украли русалки.
Ее признание поразило меня. Оно изгладило из моего сердца последние капли горечи. Я попытался ее успокоить.
— Забудьте про инженера. Что было, то прошло. Страдания губят даже самого сильного человека.
— А я его и позабыла. Я рассказала вам все это, чтобы вы знали, что злые люди тоже способны любить.
— Я никогда не считал вас злой, — запротестовал я.
— Но не считал и симпатичной, как ту медсестру в поезде. Скажите, это с ней вы были на заводях в Браиле? Красиво, наверное, сейчас на заводях.
— Не было у меня никакого свидания. Я все наврал. Я не собирался видеться с этой медсестрой, я даже не разыскивал ее.
— Так, значит, вы столько дней скитались по городу один-одинешенек? Как жаль!
Она встала и отряхнула с подола травинки. Печальная улыбка скользнула по ее губам и остановилась в черных, широко расставленных, как у японки, глазах.
— Послушайте, — продолжала она со смехом — я тут несла всякую околесицу и упустила из виду самое главное. Сегодня в семь часов начинает работать радиотрансляционная сеть в доме культуры. Партийная организация просила нас, учителей, составить программу местных передач на неделю. Букур и еще трое назначены в качестве редакторов последних известий, я делаю доклад об агротехнике. Темэрашу и учитель математики должны разучить с хором пионеров четыре песни, а вы напишите сатирическую статью. Здесь есть один парень, Дину Димаке, грубиян и пьяница. Протащите его. Ну как, согласны? Его бедная мать не знает, что с ним делать.
И четверть часа она рассказывала мне все, что знает про Димаке.
— Вы должны иметь в виду, — сказала она в заключение, — что значитесь в программе на сегодняшний вечер. Я не думала, что вы так задержитесь в Браиле.
— Попробую, — ответил я. — Парень стоит того, чтоб его прославить.
— Если так, идите и принимайтесь за дело. А я пойду посмотрю, какие подвиги совершили мои ученики, пока меня не было.
Она протянула мне руку. На мгновение я почувствовал в своей ладони ее ладонь — она была мягкая, теплая и будто беспомощная. Я наклонился и припал к ней.
На западе, у горизонта, луна вышла из тумана и казалась мордой теленка, пасущегося на небесных полях.
Поздно вечером, справившись с заметкой, я пошел вместе с Даном Темэрашу в клуб. У входа толкались люди, чтобы получше рассмотреть техническую схему станции, которую электрик приколол двумя кнопками к стенду. Говорили громко, охрипшими на холоде голосами, от их одежды несло махоркой и травами, потому что многие спали в поле, на бахчах и в винограднике не раздеваясь. Дневная дымка сменилась туманом. Густой и удушливый, он повис на акациях, и фонари на углу улицы не могли его рассеять. Можно было бы сказать, что именно отсюда отправилась в путь осень. Впрочем, это был лишь мгновенный приступ осени.
Лилика, Букур и Нуца уже ждали нас в клубе, но Темэрашу, который, кажется, мог бы заговорить и мертвого, схватил меня за руку, как раз когда я подошел к дверям, и потащил назад.
— Дорогой Чернат, подожди минутку — хочу познакомить тебя с закупщиком нашего кооператива. Надеюсь, тебе доставит удовольствие это знакомство.
И он подвел меня к крепкому парню с лицом, изъеденным оспой. Парень был в шерстяной расшитой безрукавке, грубошерстных штанах, засунутых в высокие носки, на которые были надеты галоши.
— Когда я приехал в Тихое Озеро — лет пять тому назад, — он был секретарем народного совета, — пояснил Темэрашу. — Он просил меня тогда нарисовать в красках на листе жести политическую карту мира, которую намеревался вывесить на перекрестке. Я сделал ее, повесил, где полагалось, мы выпили в честь этого события по рюмочке, только на другой день на рассвете — глядь — он опять ко мне. «Послушай, товарищ, — говорит, — подумай хорошенько, не забыл ли ты нанести на нее какую-нибудь страну народной демократии?» Я рассмеялся. Но он не шутил, «Посчитаем, — говорит, — по географической карте и посмотрим. И когда у тебя пройдет хмель, приходи, разъясни мне, если сумеешь, как это на твоей карте Греция больше, чем Болгария, которая является нашей, демократической страной?»
— Это правда, — признался парень улыбаясь, — тогда я маловато знал, вот сын бывшего нотариуса и подшутил надо мной, а я ему и поверил, потому что с малолетства все время при овцах боярина Вэрэску состоял и не пришлось мне переступить порог школы. Но я с лихвой отплатил ему, этой твари. Однажды ночью я застал его, когда он малевал мазутом крест на доске почета, где были записаны передовики по сдаче поставок государству, и тут уж я ему выдал по первое число.
В этот момент репродуктор, установленный над нашей головой, издал короткий хрип. Потом какой-то бас произнес раскатисто:
— Граждане и гражданки, добрый вечер!
Кто-то из толпы крестьян ответил ему — как на свадьбе — веселым гиканьем.
— Вот, дорогие товарищи, — продолжал тот же голос, и я узнал его — то был председатель кооператива, — вот и воплотилась наша мечта, у нас есть в каждом доме радио, и зимними вечерами мы не будем, как совы, без толку сидеть в темноте. В нашей комнате будет музыка, мы будем слушать доклады — все, что нам захочется. И отныне будем все здоровы. В заключение скажем все вместе: «Да здравствует Румынская рабочая партия! Она вывела нас из темноты…» После моего короткого слова прослушайте вальсы.
Мы покинули нашего собеседника и вошли в клуб. Председатель в сопровождении учителей прошел из трансляционного зала в библиотеку.
— Черт подери! — кричал он, раскидывая руки в стороны, как пловец, испуганный силой глубинного течения. — Я все перепутал, просто голову потерял, бормотал что-то, как ребенок.
Он сердился, потому что перед микрофоном, зная,
