Она держала его за щиколотку, сжимала, боясь, что он убежит, и она его не пускала.
– Я не знаю ни одной молитвы. Танцевала перед Богородицей, умоляла, чтобы тебя сберегла. Было сумрачно, Богородица смотрела строго, осуждала. И вдруг я почувствовала, как от неё полилось тепло. Она улыбнулась.
Ирина смотрела на Ядринцева, как на воскрешённого, ниспосланного по молитвам. Она сотворила его заново из пепла, огня и дыма. Теперь он – её творение. Он её чадо, она ему мать, а им обоим мать – Богородица.
– Она тебя услыхала. Там был шкаф, как гроб. На нём сова, злая, глазастая. Я был погребён заживо. Колотился, стучал. Богородица открыла гроб, и я вышел. Пойдём в церковь, положим перед Богородицей букет роз.
– Я так по тебе тосковала. Надевала твои пиджаки. Мне казалось, ты меня обнимаешь. Чувствуешь моё тепло.
– Там была ужасная ночь. Я был голый, в ночной степи. Хотелось спать. Не мог, дрожал от холода. Прилёг на охапку травы и вдруг согрелся. Это ты носила мой пиджак и согрела меня.
– Думала о тебе поминутно. Во сне, наяву. Стояла под душем, и вдруг ты пришёл, встал рядом. Я видела, как вода блестит на твоем плече.
– Это была «мировая вода». Я лежал в ручье, превратился в ручей, в реку, в море, стал «мировой водой». «Мировая вода» нас с тобой омывала.
– Там, где ты был, убивают, мучают, беспощадно, жестоко. Я молилась, пусть тот, кто хотел тебя убить, сжалится, вспомнит, что у него есть мать, что он был маленьким, его любили, растили, и он перестанет убивать.
Она видела его изнурённое лицо, беспомощную руку, куда убегали солнечные капли. Провожала каждую каплю бессловесной молитвой. В нём была хворь. В его лице исчезли ясность, воля, светлая убежденность. Ему довелось пережить ужасное, близкую смерть, быть может, побывать по ту сторону смерти. И теперь ясность, воля, светлая вера станут медленно к нему возвращаться с каждой солнечной каплей, с каждой её молитвой.
– Я лежал в степи. Ко мне прилетел «летающий глаз». Он выследил меня и прилетел убить. Я знал, что сейчас умру. Не умолял, не бежал. Не было воли. Я сдался. Был готов исчезнуть. Но «летающий глаз» повисел надо мной и скрылся, – Ядринцев помнил дрон, мохнатые лапки, трепет винтов, стеклянный глазок, коробок взрывчатки. Помнил своё безволие, готовность умереть. Все его клетки, частицы, все кровяные тельца не противились, были готовы исчезнуть. Невидимый враг, управлявший дроном, отыскал его в степи и не убил. Все клетки, частицы врага, все кровяные тельца дрогнули, и он не нажал на спуск.
– Тогда, на Урале, мне подарили букет роз. Мы сидели с тобой в гостинице. Ты любовался букетом. Одна роза упала на пол. Ты поцеловал меня и ушёл. Сказал, что скоро вернёшься. Я ждала. Букет увезла в Москву. Он увял, а тебя всё нет. Где ты был?
– Не сейчас, не теперь. Когда-нибудь в старости.
– В тебя стреляли? Ты стрелял? На тебя падали бомбы?
– На меня падали яблоки.
– Какие яблоки?
– Там был сад. Под яблонями синие тени. Ветки отяжелели от плодов и гнулись к земле. Я лежал под яблоней, и на меня падали спелые яблоки.
– Где такой сад?
– Помнишь, я тебе говорил, что мы живём на берегу истории, вне её? Я побывал внутри истории.
– Там очень страшно?
– Не хочу туда возвращаться. Не хочу возвращаться внутрь истории.
– Не пущу тебя внутрь истории.
Она крепче сжала его щиколотку, словно боялась, что он ускользнёт от неё в глубь истории.
Он не хотел ускользать. Вёл её туда, где горячий солнечный луг, сверкают травы, пахнет мёдом. Она срывает ромашки и колокольчики, лиловые горошки и пахучие кашки, золотой зверобой и белый тысячелистник. Вокруг гудят шмели, сшибаются стеклянные стрекозы, мелькают голубянки и червонцы. Он отыскал в траве красную, тяжелую от спелости ягоду, подносит ей на ладони, и она губами хватает с ладони ягоду. Её глаза отражают перламутровый луг, на её губах земляничная сладость.
Убитый солдат лежал среди поломанных золотых шаров. Сине-жёлтый шеврон горел в пятне солнца. Смяв цветочные стебли, светился ствол автомата. Он не хотел возвращаться в глубь истории. Вёл её туда, где плещет бирюзовое море, лежат на отливе маслянистые, пахучие водоросли. Тяжёлые лодки сползают с песка на воду. Цепь поплавков, как белые присевшие на воду чайки. Рыбаки тянут из моря невод. В ячее стеклянно мерцает вода. Длинная вялая водоросль, ленивая морская звезда. И вдруг взрыв, грохот, плеск. В неводе бьются, трещат, сверкают, как зеркала, огромные рыбины. Рыбаки выхватывают их из сети, швыряют на дно лодки. Рыбины ходят на головах, встают на хвосты, пучат золотые глаза, хлопают алыми жабрами, брызжут солнечной слизью. Она стоит среди пляшущих рыбин с восторгом и ужасом. Её платье потемнело от брызг, в глазах бирюза и сверканье.
Автоматным стволом под каску. Удар сквозь глазницу в череп. Из каски красный жидкий плевок. Повис на тесине забора. Шумное тупое падение тела. В кулаках дрожь простучавшей очереди.
Он не хотел возвращаться в глубь истории. Они шли в снегопаде. Белое, прохладное, небесное опускалось на землю. Лес тихо шелестел от бесчисленных хлопьев. У неё на плечах были снежинки. Красные лыжи, погруженные в снег, казались розовыми. К её шерстяному свитеру прицепилась круглая почка бузины с зелёными, фиолетовыми чешуйками.
Они счастливо заблудились в лесу, плутали среди полян и просек. Вышли на поляну. В туманной белизне, недвижно, зачарованно стоял лось. Влажный, тёплый, в талом снегу. Повернул к ним огромную, с человечьими глазами голову. Они двое и сказочный лось.
От чёрного танка пахло окалиной и горелой резиной. Он сидел, прикованный к машине. С запястья, стёртого наручником, липко сочилась кровь. Далеко из проулка выходили люди и шли к нему, чтобы продлить мучения. Он чувствовал, как перед ними летела прямо на него тьма.
История тянула в свою глубь. Он не хотел возвращаться в историю.
Они развели ночной костёр у лесной тёмной речки. Когда бросали в огонь сухие ветки, шар света расширялся, и становились видны вершины сосен, песок, усыпанный шишками, осока в реке, слюдяной блеск воды. Ветви прогорали, и шар уменьшался, кругом всё гасло. Только её узкая босая стопа, чуть прикрытая пёстрым подолом. Голая рука держит горящую ветвь. Гаснущий красный костёр со множеством золотых угольков. Они выхватывали из костра тлеющие головни, кидали вверх. Красная головня улетала в небо, а потом приближалась к реке. Ей навстречу из реки летело огненное отражение. Они встречались и с шипением меркли. По реке в темноте уплывал негаснущий
