уголёк.
Он метался, прикованный к танку. Вокруг с рёвом, гиканьем, визгом мчался хоровод с клювами, пёсьими мордами, свиными рылами, рыбьими ртами. Клевали, кусали, царапали, добирались до его сердца, хотели вырвать, и он в помрачении бился, кричал, колотился о железо танка.
Он не хотел возвращаться в историю, не хотел возвращаться к танку. Ливень застал их в поле. Они бежали к далёкому дубу, желая укрыться. Дождь полоскал их. Когда добежали, с ветвей лилось, листва шумела, копила воду, проливала на них тяжёлые водопады. Они стояли, обнявшись, в прозрачных прилипших одеждах, как голые, осыпаемые синими молниями. Он накрыл её голову ладонями, боялся, что шальная молния прилетит и ударит. Дождь кончился. Солнце сверкало на травах, на волнистой листве, из которой лилось, сочилось, капало. Из вершины с ликующим свистом вылетела стая сверкающих птиц.
Он держал кипу соломы над мёртвым младенцем, боясь спрятать маленькое лицо под соломенным покровом, чтобы солнце ещё посветило на белёсые волосы, открытые, с погасшей синевой, глаза, на крохотный запёкшийся рот. Опустил солому, горстями насыпал землю. Видел, как золотая солома исчезает под тёмной землёй. Насыпал бугорок и охлопывал. Ладони, ударяя в землю, чувствовали неглубокое тело младенца. И теперь на всю жизнь ладони будут хранить этот отпечаток.
Он проснулся в сумерках прохладной избы. Синело оконце. Печь мутно белела. Металлический шар на спинке кровати тускло светился. Она спала после чудесной бессонной ночи, когда загорались венцы в стене, и изба становилась золотой. Он спустил на пол босые ноги, ощутил холодный ожёг половиц. Накинул на голое тело висящую на гвозде ветошку. Слабо, чтобы не стукнула, толкнул тяжёлую дверь. В сенцах прозвенело. Он вышел на крыльцо под огромное тёмное небо, в котором недавно погасли звёзды. Деревня спала. Над лесом молча, огромно стояла жёлтая заря. Река отражала зарю. По берегу, ещё в тенях, цвела черёмуха и пели соловьи. Они пели в черёмухе, в реке, в заре. Все мироздание было наполнено соловьиным свистом. Он стоял на крыльце, чувствуя красоту и величие мира, счастливый, любящий, получивший благословение жить в этом мире.
– Не буду возвращаться в глубь истории, – Ядринцев чувствовал счастливое освобождение. Так водолаз, поднявшись из глубин, сбрасывает тяжёлый скафандр, свинцовые башмаки и, лёгкий, гибкий, не чувствуя веса, бежит по траве, – Уедем туда, где луга, свежие ливни, лось в снегопаде, рыбы, как огромные зеркала. Не хочу возвращаться в историю.
– Не надо туда возвращаться, – она вторила ему. Их разлуке конец. В глазах его всё меньше тревоги, всё больше покоя и света. – Забыла тебе сказать. Звонил Кирилл Кириллович Ахмутов. Ты помнишь, он слушал оперу, такой славный, похож на чеховского героя. Ищет тебя. Дала ему твой новый телефон.
– Он живет в глубинах истории. Не хочу туда возвращаться.
Зазвенел телефон. Ядринцев посмотрел на руку, куда падали капли солнца. Другой рукой взял телефон.
– Как себя чувствуете, Иван Степанович? Врачи сказали, идёте на поправку.
– Почти здоров. Встану на ноги и уеду к деревенским целителям. Целебные травы, настои, заговоры.
– Молодильные яблоки?
– Недавно лежал под яблоней, и она роняла мне на спину молодильные яблоки.
– Иван Степанович, просьба. Перед тем, как уедете к деревенским колдунам, давайте повидаемся.
Ядринцев отложил умолкнувший телефон.
– Кто тебя приглашает?
– Кирилл Кириллович Ахмутов. Приглашает в глубь русской истории.
Глава пятьдесят четвёртая
Кирилл Кириллович Ахмутов пригласил Ядринцева на Старую площадь в Администрацию Президента. Серые, как вулканический пепел, здания тянулись от часовни героев Плевны до Славянской площади. В давние времена здания служили доходными домами, прибежищем малоимущих семейств и временных постояльцев. В поздние годы в зданиях с длинными коридорами и однообразными комнатами разместился Центральный комитет партии. После падения партии её место заняли работники Президентской администрации, среди которых Кирилл Кириллович Ахмутов занимал ведущую должность советника. К нему по длинным пустынным коридорам, вдоль множества одинаковых дверей, шёл Ядринцев, отыскивая указанный кабинет. В коридорах была тишина и безлюдье, но за каждой дверью таилась жизнь, загадочная птица высиживала яйцо. Ядринцев шёл по коридору, читая имена птиц. «Царьков», «Кулыма», «Лапицкий». В приёмной две секретарши шелестели компьютерами, негромко откликались на телефонные перезвоны. И одна из них с любезным безразличием пригласила:
– Иван Степанович, Кирилл Кириллович ждёт вас.
Ахмутов шёл навстречу, радушный, в расстёгнутом пиджаке, с симпатичной земской бородкой, чеховский дачник, встречающий желанного гостя.
– Иван Степанович, спасибо, что откликнулись на моё приглашение, – он приобнял Ядринцева, и тот почувствовал пухлый живот, – а вы похудели, загорели с тех пор, как мы не виделись. Кофе? Чай?
Ахмутов усадил Ядринцева за маленький столик в стороне от длинного, для совещаний. На рабочем столе осталась кипа бумаг, белые, без циферблатов, телефоны и надкусанное белое яблоко.
Принесли душистый чай, вазочку с мёдом, небольшое блюдо с конфетами. Кабинет был просторный, светлый, с прохладным душистым воздухом, какой бывает в утренних березняках. Ядринцев осматривался, нет ли вокруг белых берёз, и не сядет ли на вазочку с медом дачная золотая оса. Над столом висел портрет Президента – строгий, без острой весёлой зоркости на заостренном лице, каким выглядел Президент в других, менее официальных кабинетах. Над книжной полкой висела золотая икона Богородицы.
– Всё вспоминаю вашу замечательную оперу, ваш «милый танк», – Ахмутов закрыл глаза, словно вспоминал вихрь танцоров, синий шёлк танцовщицы, – молодые голоса, чудесные танцоры. И рядом танки, пушки, моторы. Под оперные арии танки шли на эшелон, а с эшелона в бой, – казалось, Ахмутов пригласил Ядринцева, чтобы вместе ещё раз пережить эстетическое наслаждение.
– Быть может, там, на заводе, мы видели рождение новой русской эстетики за пределами театральных залов и бархатных лож. – Ядринцев не верил, что был зван Ахмутовым ради запоздалых восторгов.
– Вот именно, ключевое слово «эстетика»! – казалось, Ахмутов впился в это слово, не отпускал, выжимал из него глубинный, поверх очевидного, смысл. – Это эстетика нового оружия. Оружейная эстетика. Ваша опера – оружие. Вы оружейник, Иван Степанович, – Ахмутов смотрел на Ядринцева радостно, светло, будто сделал открытие. Оно далось ему случайно, в ходе других исследований. Но это побочное открытие оказалось важнейшим. – Вы построили оружие, основанное на эстетических принципах. Вы оружейник, Иван Степанович!
Ядринцев старался упредить мысль Ахмутова. Открытие было сделано случайно. Ахмутов сам был случайностью. Случайно появился в гостинице «Гельвеция», случайно оказался на танковом заводе, случайно услышал рассуждение Ядринцева о Крымском мосте и Ангеле Херсонеса. Эти случайности складывались в закономерность. Этой закономерностью управляла воля. Быть может, воля Ангела Херсонеса.
– Русское оружие лучше оружия Запада. У нас лучшие танки, боевые самолеты, дальние и ближние ракеты, – Ахмутов говорил не от себя, а от имени государства,
