к чему. Он чистил каждую деталь, скреплял расшатавшиеся соединения, выстругивал новые деревянные штифты. Работал медленно, вдумчиво, и в этом процессе на него накатывали, всплывали воспоминания.
Зимние вечера. Мать садилась за этот станок, и дом наполнялся мерным, убаюкивающим стуком: «тыц-тыц-скр-ш-ш-ш» – челнок пролетал меж нитей, «бдыщ» – бёрдо прибивало уток. И из-под ее рук, как живая река, выплывал узорчатый половик – полосатый, с геометрическим орнаментом. Он, мальчишка, сидел на полу и смотрел, как обычные нитки превращаются в нечто цельное, крепкое, красивое. Это было волшебство. И это волшебство пахло шерстью, деревом и домашним покоем.
Теперь он чинил этот станок для другой женщины. Для Марии. Он представлял, как зимой, когда за окном завывает метель и рано темнеет, она будет сидеть здесь, в тепле и свете лампы. «Тыц-тыц-скр-ш-ш-ш, бдыщ». Из-под ее рук будут выходить не просто половики, а, может быть, и настоящий ковер с алыми розами на черном фоне. Она же умница, она справится. В ее руках, таких же терпеливых и умелых, как у матери, всё оживет. Станок станет мостом между двумя поколениями женщин, между прошлым и будущим этого дома. И он, Петр, этот мост починил.
Однажды, когда основная работа по станку была закончена, он вошел в её комнату и, глядя на Марию, стоявшую у печи, коротко произнес:
– У меня кое-что есть. Для тебя. Когда баню достроим, посмотришь.
Она обернулась, удивленно приподняв бровь.
– Что там?
– Станок. Материн. Чуть подлатать осталось. Думаю, пригодится.
Он видел, как ее глаза, эти самые «лужицы», вдруг вспыхнули таким ярким, живым светом, что он на мгновение ослеп. В них было не просто удивление, а потрясение, благодарность и какая-то детская, чистая радость. Она ничего не сказала, только губы ее дрогнули, и она быстро опустила голову, чтобы скрыть своё смущение. Но этот взгляд он запомнил. В нем была такая ценность, такое понимание, перед которым меркли все Зинины и Оксанины красоты.
Петр вышел во двор, июньские сумерки сгущались. От новой бани, уже проконопаченной, пахло осиной и мхом. Скоро в ней будет жарко и светло. Он посмотрел на дом, в окне кухни горел свет, за которым двигалась ее тень. «Корень», – подумал он, вспоминая слова матери. «Она, и правда, корень». Крепкий, глубоко уходящий в землю этого дома, питающий его тихой, постоянной силой. И он, Петр, этот корень нашел. Или корень этот нашел его. И в этом, как ни крути, была настоящая, мужская удача.
Глава 9 (Мария). Дело
Петр сдержал слово. На следующий день, после того как они закончили конопатить последнюю стену новой бани, Петр вымыл руки у колодца, отряхнулся и, проходя мимо нее, бросил коротко:
– Пойдем.
Он повел ее в дом. Остановился у прикрытой двери в комнату его матери. Мария почувствовала, как сердце замерло. Эта комната была для нее священным, неприкасаемым местом, где время остановилось три месяца назад.
Петр толкнул дверь. И Мария увидела…
Комната преобразилась. Покрывало на кровати было тем же, аккуратным, стена побелена, но с нее убрали иконку и корзинку с клубками – они теперь стояли на комоде. А в центре комнаты, у самого окна, чтобы падал свет, стоял Он. Ткацкий станок. Не груда старого дерева, а собранный, цельный, мощный. Темный дуб сиял от полировки, металлические части блестели.
В центре комнаты крепкий деревянный стол, на котором удобно раскладывать ткани и нитки. И рядом со столом, как королева на троне, стояла швейная машинка «Зингер», накрытая теперь новым, сшитым из остатков ситца чехлом.
– Под твои дела, – сказал Петр, его голос прозвучал негромко, но в тишине комнаты отозвался гулко. – Будет твоя мастерская.
Он сказал это просто, как констатируют факт: «Завтра дождь» или «Картошка взошла». Но для Марии эти слова были подобны грому. Перед глазами мелькнуло лицо Василия, кривящееся в презрительной гримасе: «Делом займись!» А вот он, Петр, дело ей предоставил. Не отнял, а дал.
На глаза накатила пелена от слез, и она инстинктивно схватилась за косяк двери. Целую комнату! Под ее дела. Под ее «безделицу», за которую Василий мог и подзатыльник дать. Здесь, в этом доме, ее тихое, стыдливое увлечение не просто терпели – ему выделили пространство. Его признали, узаконили.
Это был не подарок, это было признание. Признание ее как личности, как мастерицы, как той, чьи руки могут создавать не только щи и творог, но и красоту.
Она не могла вымолвить ни слова. Слезы подступили к глазам. Она смогла только кивнуть, сжав кулаки, чтобы не разрыдаться здесь, на пороге. Петр, видя ее состояние, что-то буркнул про «ну, смотри» и вышел, оставив ее одну.
Мария осторожно, как в храм, вошла внутрь. Подошла к станку. Провела ладонью по гладкой, прохладной деревянной балке-навою. Коснулась тяжелого челнока. Ее пальцы сами вспомнили движения, которым учила когда-то бабушка, давным-давно. Здесь, в этой комнате, пахло теперь не только прошлым, но и будущим. Деревом, лаком, маслом для механизмов и… возможностями.
***
Платье лежало на столе, готовое. Гладкий васильковый сатин с белым горошком мягко светился в свете лампы. Мария долго не решалась. Она погасила лампу, оставив только тонкий луч света из-под двери сеней, и в этой полутьме, будто делая что-то запретное, надела его.
Ткань была прохладной и шелковистой. Платье село хорошо – просто, без украшений, с небольшим поясом. Она не шила ничего нового для себя лет десять. И вот теперь стояла, босая, в центре комнаты, боясь подойти к трюмо.
«На что я похожа? – пронеслось в голове. – Как Зина в своём крепдешине?» Нет, конечно нет. Она никогда не будет такой. Но разве она шьет это для того, чтобы быть как Зина? Она шьет это для себя. Для Петра. Чтобы он видел её не только в засаленном рабочем халате и выцветшей юбке.
Сделав глубокий вдох, она подошла к трюмо. В темном стекле сначала мелькнул лишь неясный светлый силуэт. А потом она увидела себя.
В зеркале смотрела на неё незнакомая женщина. Высокая (она всегда сутулилась, а сейчас расправила плечи), полная, но не бесформенная. Мягкие складки ткани под грудью и от линии талии вниз обрисовывали плавные, женственные изгибы. Васильковый цвет, который она раньше считала слишком ярким, делал её кожу не болезненно-бледной, а фарфоровой, а веснушки на переносице казались теперь не пятнышками, а золотистыми искорками.
Она медленно подняла руку, поправила выбившуюся прядь. Волосы, всегда собранные в тугой узел, она сегодня, перед сном, расплела. Они лежали на плечах, почти белые в свете луны, и это было так непривычно… и так хорошо.
Больше всего её поразили глаза. Сейчас в полутьме они казались огромными и тёмными. А когда она наклонилась к окну, в них отразились две крошечные, живые искорки.
Мария смотрела на себя долго, изучая себя новым взглядом. «Разве это я?» Она не знала, красива ли она. Это не имело значения. Важно было то, что она нравилась себе. Что в этом отражении не было стыда.
Из-за стены послышался сонный кашель Петра. Мария вздрогнула, будто пойманная на месте преступления. Быстро, почти срывая, сняла платье, аккуратно сложила его и убрала в шкаф.
Ложась в постель, она всё ещё чувствовала на коже призрачное прикосновение прохладного сатина. И в душе у неё, вместо прежней пустоты или тревоги, жила та женщина из зеркала. Та, что смотрела на неё спокойными, светящимися изнутри глазами. И как выдастся случай, думала Мария, засыпая, она наденет это платье для него. И пусть все видят.
***
Жизнь, меж тем, не стояла на месте. На дворе бушевал июнь. Самое пышное, самое щедрое время. Работы в огороде прибавилось. Но это была уже не каторжная обязанность, а радостные, полные предвкушения хлопоты.
Петр еще в начале июня провел от колодца длинный шланг – настоящий водопровод.
