и увидели Тахакиро с окровавленной головой и меня, плюхнувшуюся в постель с орудием.
– Что? Что происходит? – растерялась тетя.
– Он уже давно ходит ко мне по ночам, – ответила я совершенно спокойно, потому что мой гнев перешел все возможные границы.
Тетя вскрикнула, а у дяди челюсть упала.
– Неправда! Я вообще ни при чем! – захныкал Такахиро, но отпираться было уже поздно: ты ж в моей комнате!
– Ах ты!.. – Дядя схватил его за грудки, но тетя поспешила их разнять:
– Стой! У него же кровь!
Такахиро хныкал.
Дядя отвез его в больницу, и тетя отправилась с ними. Меня оставили дома одну, и я тут же уснула безмятежным сном. Тетя потом рассказывала, что нашла меня мирно посапывающей и свободно развалившейся в постели, как будто ничего не случилось.
В общем, с первого же дня я из простой дармоедки превратилась в настоящую проблему.
Меня отправили в приют, поскольку взрослые сошлись во мнении: я ни с того ни с сего набросилась на Такахиро с бутылкой. Все спрашивали, что на меня нашло, но меня только тошнило и колотило. Я видела, с каким облегчением смотрит на меня из-за плеча медсестры тетя: к ее немыслимому облегчению, я не назвала имени ее сына.
Я презирала свою слабость не меньше, чем тетю и Такахиро. Всего-то стоило рассказать все как было, но я не могла. Только молча лила слезы, и врачи заключили, что со мной случился срыв на почве нервного потрясения.
Когда я покидала дом, тетя с дядей не смотрели мне в глаза, а Такахиро даже не показался из комнаты. Он умел только мучить других, а терпеть боль не умел.
В обеих руках я несла сумки с пожитками, а на спине – тот самый жесткий и тяжелый портфель, который, вообще-то, бросила на детской площадке.
Видимо, придется теперь всю жизнь тащить этот груз на плечах. Я не умею ходить как мама, размахивая свободными руками.
Когда я отведала вкус тяжести, от которой не скрыться, детство закончилось.
Глава третья
Слово ей (II)
По вечерам на смену выходят бодрые студенты. Целый день занятий их не выматывает: держатся они весело. Я передаю им эстафетную палочку и ухожу из зала, прощаюсь с поварами на кухне и иду в раздевалку.
– Канай, у вас, случайно, не получится выйти на обеденный пик в воскресенье? – спрашивает старший менеджер, и я отказываюсь: говорю, мне было бы крайне неудобно. Он знает, что я никогда не соглашаюсь поменять график, но каждый раз не оставляет надежд. Во всех сетевых семейных ресторанчиках график смен – это больное место старших менеджеров. Наш так расстроился, что я его даже немного пожалела.
В раздевалке было не протолкнуться от других женщин, которые заканчивали смену со мной в одно время. Мы работали в разных заведениях, но в одном торговом центре, поэтому многих я помнила в лицо. Они как раз обсуждали, не заглянуть ли в новый чайный магазинчик. Я молча переодевалась.
– Канай, ты с нами? – спросила Хирамицу. Это моя коллега, только я работаю в зале, а она – на кухне.
– Простите. Сегодня не могу.
– Да? Значит, в другой раз!
Коллегам я тоже навстречу не шла, никогда, как и шефу. Но она все равно каждый раз спрашивала. О госпоже Хирамицу вообще все отзывались как об очень чуткой и заботливой. Меня, если честно, ее забота утомляла.
С самого утра накрапывал дождик, и я пошла к станции под зонтом. Кожа липла от влажного воздуха. Заканчивался июнь. После поезда я заглянула в супермаркет.
Помидоры продавали за смешные 400 иен[13] пачка. Я даже задумалась, не приготовить ли в кои-то веки минестроне из настоящих томатов, а не консервированных. Но Рё не любит помидоры, так что я отказалась от затеи. А мой прошлый партнер, помнится, вообще ничего кислого не ел, и из меню приходилось исключить не только помидоры, а целый список ингредиентов.
Я подняла глаза на затянутое серой пеленой небо и задумалась, что бы сегодня приготовить.
Выпустившись из школы, я покинула приют и устроилась в компанию, которая занималась бытовой техникой. Итого я провела в сиротском учреждении девять лет, по-своему непростые, хотя там меня поджидали совершенно другие подводные камни, нежели у тети. У каждого из ребят, с разбросом возрастов от шести до восемнадцати лет, была своя беда, и если обычно они держали себя в узде, то при малейшем конфликте наш коллектив напоминал горючую смесь. Там хватало отчаянных голов вроде меня, которые тоже могли заехать кузену бутылкой по голове. За спиной у взрослых и издевательств хватало, так что я, стараясь не стать очередной жертвой, держалась тише воды ниже травы.
Когда передо мной наконец распахнулись двери внешнего мира, я вздохнула с облегчением, но зарплаты – ста тридцати тысяч иен чистыми – едва хватало на жизнь, и я боялась, что первая же болезнь станет концом моего пути. Пока я раздумывала, не взять ли дополнительную подработку на вечера и выходные, мужчина, с которым я тогда встречалась, предложил съехаться.
Он был старше. Мы познакомились на подработке, когда я еще училась в старших классах.
Если честно, разделить коммунальные услуги на двоих было бы огромным подспорьем, но тут же возник вопрос: а достаточно ли я люблю этого человека, чтобы разделить с ним быт?
Он неправильно понял паузу и решительно произнес: «Не волнуйся, Сараса! Я тебя в обиду не дам».
Он знал, что я та самая «малышка Сараса Канай», жертва похищения, которое поставило на уши всю Японию. Этим отчасти объяснялась его чрезмерная предупредительность.
Мы прожили вместе где-то четыре года, но потом расстались, и я начала встречаться с Рё. Когда мы съехались, я ушла из компании. Он работал у нашего торгового партнера, и я не хотела, чтобы ему про меня сболтнули лишнего.
Но даже если я держала рот на замке, все равно была заперта в клетке собственного имени. На шее висела колодка интернет-публикаций. В школе, на подработке, даже на работе меня непременно рано или поздно узнавали как «ту самую похищенную малышку».
Слова Такахиро – «Ну что, похититель славно повеселился, а?» – отражали истинное лицо всего света. Я поразилась, когда узнала, каким холодом люди окатывают жертв. Меня под видом сочувствия и добрых намерений с ног до головы проштамповали клеймом «бедной обиженной девочки», и каждый считал себя праведником.
Да, мне в самом деле пришлось несладко. Но обидел меня вовсе не Фуми. Настоящего виновника, Такахиро, так и не наказали. Он отучился в университете, устроился на работу и, я думаю, слывет настоящим праведником. Я же не поздравляю тетю даже с Новым годом. Она для меня чужой человек, с которым, так уж получилось, я соединена узами родства.
До окружающих я хотела донести совсем другую мысль: Фуми ничем не провинился.
