“совков”. Просто наш секс проходил по ведомству любви. В этом смысле роман, конечно, вышел озорной, на грани дозволенного. Естественно, в рамках изящной словесности, с этим там все в порядке…»
В том же марте автор, беседуя с обозревателем «Комсомольской правды» А. Гамовым, подчеркивает:
«…В романе жизнь показана через восприятие моего героя, 30-летнего советского человека, не допущенного к тайнам власти. Он живет той мифологией, которой живет все общество… Впрочем, уверен, многие вещи сегодня делаются точно так же, как те, андроповские облавы: не так поняли, перепутали, перестарались… Кстати говоря, у меня в основе сюжета лежит как раз неправильно понятая позиция генсека.
– В смысле, вы придумали, что его не так поняли?
– Нет, я взял за основу реальную историю, произошедшую с замечательным русским писателем Владимиром Алексеевичем Солоухиным, незаслуженно и старательно ныне забытым. Помимо того, что его проза является эталоном русского языка и одной из вершин нашей литературы второй половины XX века, он прожил интересную жизнь. В частности, служил в Кремлевском полку. По легенде, именно возле будущего писателя задержался Уинстон Черчилль, проходя вдоль строя Кремлевского полка, встал и долго вглядывался в вызывающе русское лицо Солоухина. Довлатов Черчиллю на глаза тогда как-то не попался.
Так вот, Солоухина в 1983 году пытались исключить из партии за дерзкие рассказы. Я был очевидцем той попытки и решил записать для истории небольшой “мемуар”, однако он вырос в роман с некоторой долей вымысла, поэтому пришлось заменять реальные имена на вымышленные: Солоухин стал Ковригиным. Кстати, среди “крамольных” рассказов был и такой, где писатель якобы учит Андропова, как реформировать страну. Говорят, генсек очень рассердился, ведь тогда лидеры внимательно следили за творчеством ведущих писателей, и “помощники” бросились наказывать дерзкого писателя. Чем все закончилось, узнаете, прочитав роман. Но при всем гротеске моей “хроники тех еще лет” в ней мало придуманного. Я строго следил за соответствием реалий тому времени и, кстати, едва не пропустил в самый последний момент ляп.
– Что за ляп, если не секрет?
– Влюбленная медсестра в доме творчества “Переделкино” напевает песню Аллы Пугачевой “Паромщик”. В десятый раз читая этот кусок, я спохватился: а когда “Паромщик”-то был впервые исполнен? Оп-па, оказывается, мой товарищ Коля Зиновьев, увы, недавно умерший, написал эти стихи в 1985 году! Пришлось срочно менять.
– И что она поет в итоге?
– “Мы с тобой два берега у одной реки” Эшпая и Поженяна. Песня, правда, тоже из другого, но – более раннего времени. Главное, что слова по существу…»
В апреле того же года в интервью журналу «Библиотекарь» Юрий Поляков, размышляя о жанровой природе нового романа, высказывает любопытные соображения, важные для понимания его «повести тех еще лет»:
«…Жанр Вашего нового произведения “Весёлая жизнь, или Секс в СССР” Вы определили как “ретророман”… Не кажется ли Вам, что многое (например, интриги литературного мира) не так уж изменилось с тех пор? Возможно, приобрело иной «формат», но суть осталась прежней…
– В нравах, законах, даже в гримасах литературного мира с тех пор мало что изменилось. Все так же наглая посредственность выдает себя за новизну. Все так же она умело подлаживается под власть, замалчивая по-настоящему хорошую литературу, причем не только современную, но и прошлую, переписывая историю словесности. Сегодня даже круглые даты, связанные с именами таких прекрасных прозаиков и поэтов, как Казаков, Солоухин, Тряпкин, Луконин, проходят почти незаметно. Зато всячески выпячивают тех, кто был связан с диссидентством. Но талант и диссидентство совпадают не всегда, даже чаще не совпадают. Скажем прямо: инакомыслие – это бесстрашие дара, а вот диссидентство – это уже политическая деятельность, часто платная, где литература далеко не главное. “Веселая жизнь” – попытка рассказать о том, каков на самом деле был литературный мир начала 1980-х, да и вообще тогдашняя жизнь, духовная и бытовая. Конечно, эта попытка не лишена сатирической субъективности. Я же гротескный реалист.
– В “Козленке…” многие персонажи узнаваемы, в новом романе – тоже. Вероятно, будут обиды?
– Конечно, будут, ведь поначалу “Веселая жизнь” задумывалась как небольшое мемуарное эссе о попытке в 1983 году исключить Владимира Солоухина из партии за цикл “Ненаписанные рассказы” (у меня в романе – “Крамольные рассказы”). Я, как редактор газеты “Московский литератор” и член парткома Московской писательской организации, был вовлечен в ту громкую интригу, многое помню и хотел сохранить этот важный эпизод для истории нашей литературы. Ведь дошло до смешного: молодежь теперь уверена, будто властителем дум тогдашней интеллигенции являлся Довлатов, а он был всего лишь мало кому ведомым литературным маргиналом. Его эмигрантская доля и громкая посмертная судьба – совсем другой разговор. Но в те времена, которые я описываю, властителями дум были Солоухин, Распутин, Белов, Чивилихин, Битов, Орлов, Кожинов, Лотман… Однако эссе разрослось сначала в документальную повесть, а потом в мемуарный роман. В конце концов, я решил заменить подлинные имена на вымышленные, так как значительно отошел от реальности, художественно реконструируя и додумывая то, чего не знал или позабыл. Так честнее. Зачем обижать домыслами память реальных людей? Я воспользовался приемом, который Валентин Катаев применил в романе-головоломке “Алмазный мой венец”, столь любимом моим поколением. Надеюсь, читатели так же, как мы сорок лет назад, весело помучаются, угадывая мои шифры и иносказания. Конечно, за кого-то из персонажей они огорчатся и даже разозлятся (сами же мои герои в основном пребывают там, где уже нет никаких обид), но литература – это жестокий способ миропознания, а уж писатель-сатирик, тот просто обречен на косые взгляды современников и потомков. Вспомните судьбу Булгакова и Зощенко! Сколько было ненавистников у Михаила Афанасьевича! Варламов в своей книге (серия ЖЗЛ) даже побоялся привести знаменитый список «зоилов», составленный вдовой, ввиду его обширности и «неполиткорректности» с точки зрения этнического состава. Многое в моем романе ушло в подтекст и аллюзии. Если когда-нибудь “Веселую жизнь” издадут с комментариями, они могут достичь объема основного текста…»
В мае того же года, отвечая на «Анкету москвича», Поляков признается:
«…Мой новый роман называется довольно задиристо “Веселая жизнь, или Секс в СССР”. События происходят осенью 1983 года, при Андропове, и я тщательно воссоздаю реалии той, ныне забытой жизни. В известной степени это “ретророман”, а я, его автор, – “ретроман”. Впрочем, эти дефиниции я позаимствовал у своего друга – поэта Сергея Мнацаканяна. Сюжет острый, с неожиданными поворотами, где переплелись большая политика того времени, интриги литературного мира, семейные конфликты и любовные приключения главного героя, носящего фамилию Полуяков. Меня всегда раздражало, когда в угоду текущей политической моде советские времена представляют как унылый застой, общее пугливое оцепенение, мол, люди боялись поднять голову, выразить свои мысли или страсти. Не боялись. Это в Америке боятся сегодня
