благодаря правительству вашему, хуже чем на уличного мошенника смотрят, так вы вот это мозгами своими сообразите!..
«Невозможный тон, невозможный!» – говорил себе граф Снядецкий-Лупандин, чувствуя себя совсем уже не в обществе своих «перов».
– Я, конечно, не стану с вами спорить, так как вам, надо полагать, это по собственному опыту известно… – начал было с видимым намерением язвительности он…
Но Свищов не дал ему продолжать.
– Нет, ваше сиятельство, нет, – заговорил он как бы примирительно, – против этого возражения нет. Положение нашей учащейся молодежи ужасно, это факт. Правительство обязано обеспечить всеми средствами ее существование, a оно, напротив, теснит ее всячески и возбуждает, и удивляется еще потом, что видит в ней себе врага.
– Именно так, именно, – подтвердил Троженков, – a эти последние стеснения уж ни на что не похожи…
Он кашлянул и как бы скользнул взглядом в сторону Бобруйского:
– Молодым людям действительно приходится теперь умирать с голоду, и если бы, к счастию, общество само не поняло, что оно обязано прийти им на помощь…
Свищов прижмурился и зорко воззрился в него:
– Каким манером? – коротко спросил он.
– В Петербурге и в Москве открыта в пользу их подписка.
«Московский браво» беззвучно повел губами. «Эксплоатация сейчас в ход пойдет!» – тотчас же сообразила его сметливая голова.
– Негласная, разумеется? – сказал он чуть-чуть насмешливо. – Иначе, само собой, полиция не дозволила бы.
Степан Акимович кивнул головой вниз:
– Само собой!.. И прекрасно идет, – примолвил он, – вот спроси их, – указал он на Бобруйского.
– Несколько тысяч уж собрано, – кивнул тот утвердительно в свою очередь.
– Господа, запеканочки повторительно! – возгласил хозяин, раскупоривая вторую бутылку и разливая ее по стаканам гостей своих. – Добрая запеканка, а?
– В голову бьет уж очень, – отозвался граф.
Степа Острометов взглянул на него с пренебрежительною улыбкой и, не отрывая от губ, опорожнил стакан свой до дна.
– Вы, видно, в Петербурге одну дамскую малагу или люнельчик6 привыкли пить, – проговорил он, молодцевато стукнув донышком стакана по столу.
– Почему вы так думаете, милостивый государь? – тотчас же и огрызся на это Петр Капитонович.
– Господа, позвольте два слова, – торжественно вымолвил в эту минуту хозяин, – мы здесь в дружеской компании, между людьми равно интеллигентными и имеющими, смею доложить, право вполне доверять гражданским чувствам друг друга. Я полагаю поэтому, что никто из нас сора из избы не вынесет.
– 7-Pardieu, – воскликнул Степа, наполовину уже готовый, – on est gentilhomme, ou on ne l’est pas-7!
– Ha какой предмет интродукция? – захохотал «московский браво».
– К тому говорю, господа, – пояснил Троженков, – что в лице Льва Гурьевича Бобруйского имею честь вам представить доверенное лицо комитета, образовавшегося для сбора по всей России пожертвований на пользу нашей дорогой интеллигентной молодежи, изнемогающей под двойным гнетом нужды и преследований правительства…
– Бррраво! – крикнул Степа.
– Я не сомневаюсь, господа, – продолжал Троженков, – что каждый порядочный человек, каждый, можно сказать, либеральный ум поймет, какое значение имеет эта молодежь для всего будущего России…
– Понимаем! – рявкнул опять Острометов.
– В ее стремлениях, в ее неодолимой никакими препятствиями энергии мы видим залог будущей свободы страны нашей, – страны, которая до сих пор умела заслужить себе единственно название «большой Федоры», и только при осуществлении того, к чему общими усилиями своими стремится эта молодежь, может добыть себе право на то, чтоб уважающие себя люди назвали ее своим отечеством.
– Каков Демосфен8, каков! – покатывался уже со смеху Свищов. – Острея, ядовитости-то сколько.
– Итак, прежде всего предлагаю вам всем равно священный тост, господа, – выговорил со слезами умиления в горле оратор, – за нашу дорогую молодежь!
– Урра! – повторил Степа, топая ногами и стуча ножом по своей тарелке.
Третья бутылка запеканки разлита была по стаканам.
Свищов потянулся через стол со своим стаканом к Бобруйскому:
– Старое студентство в лице моем приветствует молодое в лице вашем. Vivat academia et pereat9… да погибнет то есть все, что стоит на пути его преградой к прогрессу и свободе, да погибнет, да, урра!..
– A вы что же, ваше сиятельство, не прихлебываете? – обратился хозяин к графу. – Смею думать, что тост мой находит полное сочувствие и в вашем, могу сказать, просвещенном чувстве?
– Конечно… помилуйте… молодежь… Это, как вы изволите справедливо говорить, единственная наша надежда… Я всегда рад… – бормотал несвязно Петр Капитонович, у которого начинало двоиться в глазах.
– Рад бы в рай, да грехи не пускают; на цуфуски10 свои не надеетесь, должно быть? – захихикал Степа, вливая себе залпом в горло третий стакан полтавской наливки.
– Что хотите вы этим сказать, милостивый государь? – обернулся к нему красный, как рак, Петр Капитонович.
Но хозяин прервал их опять новою речью:
– При таком очевидном у всех нас единодушии, господа, я считаю вполне уместным в настоящую минуту обратиться к вам с приглашением выразить, так сказать, вещественными доказательствами невещественные отношения ваши к нашей дорогой молодой интеллигенции. Да будет здесь предстоящий Лев Гурьевич Бобруйский живым очевидцем и свидетелем нашего общего к ней душевного расположения и сочувствия к неправедно претерпеваемым ею мукам!.. Вот моя лепта, господа! – заключил он, вытаскивая из кармана бумажник, вынул из него радужную ассигнацию и кинул ее на стол.
– Урра!.. Бери все! – завопил Степа Острометов, швыряя в свою очередь портфель свой на стол. – Двести… триста… не знаю, сколько, все бери… на молодежь!
Троженков потянул к себе бумажник и принялся считать вложенные в него деньги:
– Двести семьдесят три рубля…
– Еще вот на, бери! – гоготал Степа, запуская пальцы в кармашек жилета и выкидывая оттуда несколько мелких монет. – И еще дам… Что нужно?.. Мне наплевать, я боярин… Для молодежи… я сам, сам… А вы что же? – уставился он вдруг пьяными глазами на Петра Капитоновича. – Или только что графом прозываетесь, а в кармане фюить, ветер свищет?..
Тот даже с места вскочил. Губы его дрожали.
– Милостивый государь, – заговорил он, задыхаясь от волнения, – я не могу вам дозволить вашего дерзкого обращения со мной и приглашаю вас извиниться, а иначе…
– А ну-ка, ну-ка, что «иначе»-то? Или думаете, я вас испугался?..
– Вы пьяны, и потому разговаривать с вами в эту минуту я считаю лишним, а когда придете в себя… – граф не договорил и только плеча приподнял.
– Ну и что же… ну и приду, и все равно… Из Петербурга граф… Эка невидаль!.. А вы пока выкладывайте… на молодежь… выкладывайте! – не унимался расходившийся Степа.
– Во хмелю вельми задорен юнец… – хохотал в свою очередь Свищов, которому эта грубая сцена доставляла видимо большое удовольствие, – не обращайте внимания, граф!..
Петр Капитонович весь обратился в величественность:
– Я, признаюсь вам, жил всегда в таком обществе, где люди
