Акимович, – насчет этого опасаться нечего. Во-первых, потому для него выгоды в том нет. Верхнее чутье у человека есть:
времятечение какое теперь – добре тоже понимает и что не известно еще,
чья возьмет; так для чего ему на гибель, может, обрекать себя?.. А второе, нужен я ему, черту, в здешнем месте. Вели мы с ним оппозицию против магнатской партии нашей, в управу выбраны были даже, а теперь у нас опять другое дело в виду…
– А что он вас огрел сейчас, так это вам поделом! – неожиданно перебил его собеседник.
– Чего так? – пробормотал он недоумело.
– Положено с вас четыреста рублей получить, а вы от скаредности своей большой ста рублями полагали отделаться, а что остальные за себя дураков со стороны заставите заплатить… Так ведь это напрасно, скажу я вам.
– Что напрасно?
– А так что триста рублей все равно с вас взыщутся.
Степан Акимыч даже в лице переменился:
– За что же так? Вам требовалось четыреста целкашей, получили пятьсот без малого, чего вам еще больше?
– Так то сверх абонемента, а свою дань вы своим чередом внести должны… Не нравится, а? – злорадно взглянул Бобруйский на растерянный вид своего собеседника. – А пословицу знаете: взялся за гуж, не говори, что не дюж.
Троженков как бы встряхнулся вдруг:
– Позвольте вам заметить, что я ни за что не брался и ни к чему в сущности не обязан…
– Ну, вы это объясняйте там себе Мурзину, или кому знаете… А только вот что я вам скажу-с: попадись к нам кто хоть кончиком волоска, так не уйдет он от нас и до конца века, – протянул Бобруйский таким тоном, от которого у Троженкова руки и ноги похолодели. Он безмолвно опустил голову.
Выражение какого-то торжества сверкнуло в глазах Бобруйского.
– Да, – сказал он, как бы вспомнив вдруг, – а кто этот «магнат», о котором у вас тут речь шла с гостями вашими? Недолюбливаете вы его с приятелем, а?
Губы дрогнули у Троженкова:
– Вот кого бы с корнем вырывать надо, так это таких эксплуататоров и ретроградов, – прохрипел он, – никому и ничему порядочному ходу не дает человек, сидит как паук в своей резиденции, паутиною своей весь уезд опутал, да и почитай всю губернию барству своему подчинил. Сам никуда, а губернаторы и власти к нему как к мощам прикладываться ездят.
– Что ж он, важный очень?
– Троекуров; первым себя аристократом по всей Империи почитает. В Петербурге самые первые люди ему нипочем…
– И богатство большое?
– Кабы не ограбил он меня, с сумой теперича бы ходил, – ответил на это Троженков, и зубы его скрипнули от старой, не остывшей с летами злости.
– Как так «ограбил» он вас? – спросил изумленно гость.
– А так, что законы у нас уж такие мудрые в России!
И Степан Акимович махнул рукой отчаянным движением.
– А теперь заместо чем у меня, у него тысяч полтораста, а не то и все двести доходу будет; завод один чего стоит!
– Завод?
– Да, сахарный, первый по всему краю здешнему.
– А место-то самое как называется?
– Имение то есть, его, генерала нашего?
– Да.
– Село Всесвятское.
– Далеко отсюда?
– Верст пятнадцать будет.
– В какой стороне?
– Тут сейчас от околицы моей вправо взять, на Блиново, а там первый встречный мальчишка укажет… Да вам на что это?
– А, может, я и понаведаюсь в те места, – как бы небрежно уронил Бобруйский.
– Берегитесь! – воскликнул Стапан Акимович.
– Чего это? Шлагбаумы у него разве по дорогам стоят? Без визы, как на заграничных паспортах, в царство его не пускают?
– Да для чего вам туда надо?
Тэт встряхнул насмешливо плечами:
– Любопытен я очень…
– Я говорю, – промямлил Степан Акимович, – на случай, если бы вам вздумалось…
– Что «вздумалось»?
– Остаться там как-нибудь… на время…
– А может, и останусь, – ухмыльнулся тот.
– Берегитесь! – повторил Троженков. – Много тому лет назад, до Каракозова еще дело было, – ввернул он шепотом, – был тут один, родственник ему даже по жене приходился, Овцыным звали его, из первых еще, знаете, деятелей… Так его этот самый генерал наш…
– Жандармам выдал?
И глаза Бобруйскаго сверкнули.
– Сам распорядился, – качнул отрицательно головой Троженков.
– Как так?..
– А так, что избил его нагайкой в кровь… Говорю вам, зверь, особь допотопная!.. Хорошо его в ту пору отработал за это Герцен в своем «Колоколе», я ему тогда корреспонденции отсюда посылал, да все ж ничего из того не вышло! – скорбно вздохнул Степан Акимович.
– Ну, меня не изобьет; я его как курицу одною рукой задушу, – пропустил на это сквозь зубы Бобруйский, машинально сдвигая пальцы этой своей, испещренной канатоподобными жилами, руки.
– Как знаете, a только, по-моему, бесполезно будет. Сильные у него здесь корни запущены.
– А сами же вы говорите: «вырвать» их надо? – заметил будто уже шутливо Бобруйский.
– Так – то так, а знаете, не промахнуться чтобы…
– Спрос не беда, увидим!.. Вот что, – сказал он, помолчав с минуту, – коли кто-нибудь из ваших этих, что были сейчас, спросит невзначай про меня, так вы так говорите, что выписывали вы меня из Москвы насчет вашей мельницы, да дорого я с вас за нее запросил: вы меня и отпустили, а я на родину свою, в Воронежскую губернию, на другой же день, сегодня, значит, и уехал. Поняли?
– Чего ж не понять!.. А как если кто из них «невзначай» же вас во Всесвятском встретит, знакомые они все там, а граф этот и тот мозгляк, что от запеканки от моей нагрузился допьяна, так те, слышали? – на генеральской дочке свататься, окромя того, вздумали, – таскаться, стало быть, туда будут, может, не один раз на неделе.
– А ну их к черту!.. Не захочу, не встречусь! – презрительно отрезал на это Бобруйский.
Степан Акимович поглядел на него теперь словно уже с некоторым благоговением:
– Отважные, как посмотрю я на вас: к волку в пасть прямо лезете!
Слова эти, по-видимому, пришлись по вкусу того, к кому они относились. Он снисходительно повел губами:
– А как если тут даже отваги никакой нет, а расчет простой?
– Расчет?..
– Да. Если, например, кого-нибудь полиция по городу ищет, а он в это время у полицеймейстера на чердаке сидит; так сколько у него шансов будет против того, кто в иное какое место вздумал бы спрятаться?..
– А ищут? – внезапно воскликнул на это Степан Акимович, переменяясь в лице.
Собеседник его, не отвечая, только прищурился на него.
– Спать пора, – проговорил он, зевнув, – тут что ли можно? – указал он на узенький и низкий угольный диван деревенского изделия, составлявший вместе с обеденным столом и дюжиной венских стульев всю мебель зальца,
