нет.
— Мы всегда переоцениваем значение того, чего у нас нет, — ответила Лизе. — Я не всегда одинаково любила свою мать.
— А я свою совсем не любила.
Из репродуктора в подушке обиженно прозвучал детский голос Ханне.
— Знала бы ты, как я завидовала одноклассницам: их матери разговаривали с ними после школы. Мне же приходилось читать твои мерзкие романы, которыми я была сыта по горло. Ты считала, что пишешь обо мне, но всегда писала только о себе. Для тебя никогда не существовала никого, кроме тебя самой.
— И ты мне отомстила, — тихо произнесла Лизе, сердце кольнула вина.
— Да, отомстила, — раздался из трубы голос Гитте.
В палату вошла фру Нордентофт. Она неодобрительно посмотрела на нетронутый стакан.
— Вам нужно хоть что-нибудь выпить, — строго произнесла она. — Чего вам хочется? Воды, молока, чая? Нет ничего страшного в том, что вы не едите, но мы не позволим вам лежать и умирать от жажды. Этого мы не допустим.
— Да, тебе нужно чего-нибудь выпить, — вторил Герт. — И твои страдания окончатся.
Он засмеялся: медсестра играла свою роль не хуже доктора Йёргенсена. Лизе говорила еле-еле: язык распух и воспалился.
— Я не хочу пить, но не могли бы вы немного ослабить ремень, он режет как нож, — ответила она.
Фру Нордентофт ощупала их и достала ключи.
— Да, так туго необязательно.
Лизе заглянула в ее серые глаза: они были разного размера.
— Нельзя ли мне сигарету? — спросила она.
— Нет, иначе кровать загорится.
Медсестра ушла, и Лизе почувствовала запах гари. Она приподнялась и к своему ужасу обнаружила, что из-под одеяла вырываются небольшие языки пламени.
— Пожар! — завопила она. — Кровать горит! На помощь!
Огонь быстро распространялся и уже подбирался к ее лицу.
Она дико орала и дергала ремень, чтобы освободится.
Снова появилась фру Нордентофт.
— Ну, что теперь? Почему вы так кричите? — спросила она.
— Кровать, — произнесла она, дрожа всем телом. — Она горит.
— Глупости, — ответил кто-то другой, слегка похлопывая по одеялу. Пламя утихло и исчезло, никаких следов от него не осталось.
— Я сейчас сделаю вам укол. Он поможет побыстрее заснуть.
Она вернулась с Гитте: в руках у нее был наполненный шприц.
— Может, это будет последний? — произнесла она, словно обращаясь к самой себе. — И всё кончится.
— Не надо, — в страхе умоляла Лизе. — Не убивайте меня пока. Я сделаю всё, что прикажете, только позвольте мне пожить еще одну ночь.
— Нет. Мне не забыть, сколько хлеба ты заставила меня испечь для твоих отвратительных детишек. А всё потому, что тебе не хотелось делать это самой.
— Я ведь не знала, что это тебе так досаждало, — смятенно ответила она, но они уже стянули одеяло. Она билась из стороны в сторону, привязанная ремнем, и кричала, как кричат, чтобы очнуться от гнусного кошмарного сна.
— Да прекратите вы наконец свой балаган! Мы это делаем только для вашей пользы.
Она почувствовала слабую боль в бедре и бессильно повернулась на бок, воя точно больная собака.
— Хватит скулить, — сказала Гитте, — мы тебя просто разыграли. Ты пока что не умрешь. Это всё слишком забавно.
Забили барабаны, и доктор Йёргенсен с отвратительной нежностью произнес:
— Закрывайте глаза и спите. И мы оставим вас в покое.
Она опустила веки: перед ней стояла Гитте с плакатом, заготовленным для демонстрации, — неподвижная, словно снимок. На плакате детским почерком было выведено: «СПАТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ!» Она поспешно открыла глаза, и в этот же момент вошла фру Нордентофт и выключила свет.
— Спокойной ночи, хороших снов.
Опустилась темнота, такая густая, что можно было бы ее разрубить. Легла на лицо как потная ладонь. Она чувствовала смертельную усталость, мысли поднимались в воздух, словно выпущенные из рук шарики.
— Никогда не понимал, почему она не завела себе любовника, — произнес Герт.
— Она лесбиянка, — ответила Гитте. — И влюблена в Ханне.
Неожиданно рядом с ней что-то зажужжало.
— Послушай эту запись, мама, — сказал Могенс. — Я сделал ее под кроватью Ханне и прослушал вместе с Гитте, пока ты спала.
— Нет! — выкрикнула она. — Могенс, как ты сюда попал? Почему ты так со мной поступаешь?
Она вытянула руки перед собой, хотела за него ухватиться, но не могла дотянуться. Жужжание прекратилось, и смех Герта и Ханне наполнил всё вокруг.
— Я изучил брачное законодательство, — произнес Герт. — Мы можем пожениться, только если она умрет или сойдет с ума.
— Гитте нам в этом поможет, — раздался тонкий голосок Ханне. — С Грете сработало, почему бы и ей не попасться на тот же самый крючок?
— Хватит! Остановись, Могенс! Я больше не желаю ничего слышать.
Она закрыла уши руками и отчаянно завыла в подушку.
— Помогите, — вопила она, — заберите его отсюда! Включите свет. Это невыносимо!
Фру Нордентофт зашла и включила свет. Могенса и его магнитофонной записи и след простыл.
— Ну что теперь не так? — терпеливо поинтересовалась она. — Вам нужно попробовать заснуть, пока действует укол.
Она склонилась над Лизе и вытерла платком слезы. Ее лицо было из тонкой бумаги и во многих местах уже прорвалось. В прорехах обнажилась гноящаяся плоть. Тот глаз, что поменьше, глядел недвижно, без всякого выражения, точно стеклянный.
— Не выключайте свет, — попросила Лизе. — Я боюсь темноты.
— Вы же не уснете при свете. К тому же это против наших правил.
Она наморщила лоб и задумчиво прикусила губу.
— Вам слышатся голоса? — добавила она.
— Естественно, — отозвалась Лизе. — Вы ведь их тоже слышите.
— Нет, — твердо произнесла женщина, качая головой. — Всё, что вы слышите, исходит от вас самой.
Должно быть, в заговор вовлечен весь медперсонал, догадалась Лизе.
— Если бы я в это верила, тоже бы была сумасшедшей, — сказала она.
— Вы явно не в порядке.
— Прикрой рот, — сказала Гитте, — иначе она увидит твои страшные зубы.
— Зубные коронки холодные, — с отвращением уточнил Герт.
Фру Нордентофт выключила свет и ушла. Темнота обжигала как воздух в парилке, а голоса в трубах удалялись и становились неразборчивыми. Она прикрыла глаза, и силуэт Гитте с плакатом медленно рассеялся. Во сне перед ней всплыло лицо доктора Йёргенсена, словно крупный план на экране телевизора. Оно было ласковым и любящим, и в карих глазах, казалось, блестели слезы.
— Действительность существует только в вашей голове, — произнес он. — Вам полегчает, как только вы это осознаете. Объективной реальности не существует.
— Где же я тогда существую? — спросила она.
— В сознании других, — терпеливо объяснил он, словно беседовал с упрямой, но одаренной ученицей.
— Я этого не хочу, — испугалась она, — я хочу быть собой.
— Да, но неужели вам неизвестно, что все люди существуют, точно как и книги, в нескольких изданиях? Их копируют в офисе для секретных картотек.
— Ох, это многое объясняет, — удивилась она. — Значит,
