некоторые подразделения расформировывали, другие солдаты ждали приказов, чтобы узнать, отправятся ли они самолетом или на корабле.
Мой батальон, прикрепленный к альпийским стрелкам, выдвинулся маршем к порту. Запах моря, смешанный с дизельным дымом от военных грузовиков, висел в предрассветном воздухе и драл горло. Через несколько поворотов показалось море – темное, неспокойное, с яростными волнами, бившими о берег. В Триесте же, если не дует бора, волны набегают мирно, будто ступают на цыпочках.
Горцев было легко узнать по лицам – бледным, испуганным таким количеством воды. Многие из них видели море впервые. Они прибыли из Вальтеллины, Венетских Альп или с пьемонтской границы, и некоторые предпочли бы и дальше сражаться с французами, чем пересекать эту зеленоватую пучину, которая не знала покоя.
– Уходят за море, – пробурчал один, глядя на корабль, груженный солдатами.
Его земляк меланхолично кивнул:
– Кто знает, кто там живет, за морем.
Пока корабль не отошел от берега, альпийцы непрестанно ругались и молились. Лишь когда мы вышли в открытое море и качка стихла, они, измученные волнением, наконец заснули.
Во Влоре[20] светило солнце, и голубое небо, в котором таяли облака, действительно внушало доверие к словам Серджо Винко и радиовыступлениям дуче: пара наступлений – и вскоре Италия встретит нас как героев расширяющейся империи.
При высадке военные похлопывали нас по плечу, повторяя, что мы молодцы и теперь надо показать себя на фронте. Альпийцы косились на нас, чернорубашечников, бормоча: «Этот болван дуче все же хитрее всех».
Я был младшим офицером в отряде из тридцати ребят, почти всем около двадцати. Для них я был лейтенант Грегори, Вторая рота, центурион Гаттуччи. Мы шли до вечера, чтобы добраться до Палясы, я никогда еще не шагал так много. Лишь один привал – на банку тушенки и галеты. Я смотрел на них, пока они ели, эти ребята, и решил, что, пока они соблюдают дисциплину, буду относиться к ним с некоторой снисходительностью. Мне расхотелось тиранить молодежь, как я делал в Триесте с новобранцами-чернорубашечниками. Позади себя я оставлял лишь шлейф ненависти.
Пейзаж вокруг лежал голый и пустынный, поля были безжизненны. Временами попадались корявые фиговые деревья и низкорослые оливы с плодами, с виду ядовитыми. Мы проходили мимо тут и там разбросанных домов, но начальство не разрешало отлучаться за едой. Оставалось надеяться, что албанцы, формально наши союзники, сжалятся и бросят нам что-нибудь из окон, как голубям. Но на их деревянных лицах, грязнее и темнее словенских, отпечаталась лишь нищета, первобытный голод и недоверие, готовое разгореться яростью. Заметив нас, они прятались в свои лачуги и накрепко запирали двери.
Той первой ночью казалось, что наступила весна. Свернувшись под одеялом, я смотрел сквозь голые ветви на звезды, складывающиеся в нечитаемые узоры, и думал, что ничего не видел в этом мире. Лишь Триест да несколько жалких деревень Карста и Истрии. А Эрнесто уехал во Флоренцию, и кто знает, сколько он потом путешествовал и что повидал. Женщины и друзья у него, наверное, не переводились.
Ночь была настолько мягкой, что альпийцы даже не натянули одеяла на нос. Лежать на голой земле было не так уж неудобно. После недель, проведенных в тесноте, даже приятно было выйти из палатки, глотнуть свежего воздуха, попытаться удержать во рту жженый привкус той кофейной жижи, которую повара разливали нам старыми черпаками. Я скреб землю ногтями в поисках червей, чтобы помучить их, но находил лишь камни. Внезапно я почувствовал, как по лицу разливается жар незнакомого мне стыда: я действительно жил как ребенок – в доме с обоими родителями, пока была жива Телла, потом один с отцом. Мы даже спали вместе. Да, я и правда был сорокалетним ребенком. Не настолько старым, чтобы избежать фронта, но уже и не таким молодым, чтобы завести семью. Жаль, мне бы хотелось иметь семью. Мне бы хотелось защищать ее, потому что жизнь – это нападать или обороняться, разрушать или заботиться.
Эти мысли, как стрекотание сверчков, лишали меня сна. Когда я мчался на мотоцикле против ветра, мыслей не было вовсе. Лишь иногда, после того как избил рабочего до полусмерти или отнял у крестьянина последний кусок хлеба, меня охватывало нечто вроде чувства вины, оставляющего горечь во рту. Но оно быстро испарялось, как сигаретный дым. А в эту ночь небо над лагерем будто стало зеркалом, и я впервые видел себя таким, каков я есть: нищий фашист, мечтающий о матери – женщине без прошлого, без голоса.
Я присел рядом с двумя часовыми-чернорубашечниками: они смотрели на заснеженные горные вершины. Глаза у них были красные, кожа на лицах натянута. Я курил в двух шагах от них, но им запретил это делать. Это могло быть опасно.
– После смены караула дам по одной, – сказал я.
Они посмотрели на меня с недоверием. Спросили, нет ли у меня коньяка, потом снова заговорили на своем диалекте. Тогда я поднялся, опираясь на руки – сон полностью улетучился – и направился к навесу, который солдаты соорудили для мулов. Эти животные карабкались по узким тропам с рациями на спинах, таща на веревках ящики с боеприпасами и тот самый корм, который теперь лениво жевали. Я перешагнул через четверых или пятерых своих спящих подчиненных, растянувшихся на земле. Это были те, кого я отчитал днем за то, как они шли в строю.
– Эй, старик, я с французского фронта, повоевал больше, чем ты со своей рожей, годной разве что для кино. Не указывай мне, – огрызнулся Поцци, единственный в отряде старше меня.
Трудно было заставить их слушаться, к тому же мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое. Я смотрел на него несколько секунд, радуясь, что сдерживаю порыв. Спокойно повторил, что надо слушаться и молчать, когда тебя не спрашивают. Поцци снова уставился в пыль, поднимаемую его нервным шагом.
Я бросил свое одеяло рядом с мулом, кобылой с белым пятном между обвислых ушей. Мы прошли вместе километры, я вел ее за повод. Теперь она стояла привязанная к стойлу. Ей, казалось, тоже не спалось.
– Я назову тебя Лючия, – сказал я, проводя рукой по ее морде. – Ты будешь рядом со мной. Будешь есть больше других, – продолжал я, хлопая ее по боку.
Как раз в этот момент вспыхнула молния, разорвав небо, и грянул гром, грохочущий как бомба. Несколько солдат вскочили и инстинктивно схватились за винтовки. Этой вспышкой началась самая жестокая зима, какую мы когда-либо видели.
Два
К концу декабря, спустя больше чем месяц, мы не
