я, – оставляют ли на память пациентам ампутированные конечности? Палец – возможно. А вот руку или ногу вряд ли. Они не влезут даже с самую просторную морозилку холодильника «ЗИЛ». Сдавать на ответственное хранение в Хладокомбинат? А если, допустим, война? Тогда придется строить новый огромный корпус, и к нему со временем выстроится бесконечная очередь людей, пришедших повидать свои утраченные конечности… Лида ворчит, что с покупкой «Бирюсы» мы стали платить за электроэнергию в два раза больше. А тут целый корпус! Нет, наше экономное государство на это никогда не пойдет».
Коробок с молочными зубами я спрятал в выдвижном ящике. И вот однажды, когда вновь нахлынули воспоминания об утраченном детстве, мне захотелось взглянуть на реликвии, но их на месте не оказалось. В том, что виноват мой младший брат-вредитель, сомнений не было.
– Брал коробок? – спросил я, дождавшись, когда Сашка после пятидневки появится дома.
– Какой коробок? – Он распахнул свои лживо-невинные глаза.
– Спичечный, – объяснил я голосом ласкового людоеда. – Где он?
– На кухне.
– Не придуривайся! Я про тот, который лежал в ящике.
– В каком ящике?
– Письменного стола.
– Отстань! Не знаю…
– В капкан захотел?
– Не-е-ет!
Эта игра придумана мной специально для братца. Правила простые: я сажусь на диван, закидываю ногу на ногу, кладя щиколотку на колено так, чтобы осталось пространство, куда помещается детская голова. Это и есть «капкан», но он «сломан», в чем легко можно убедиться. Вредитель сначала не верит, вставляет в просвет сперва одну руку, но быстро отдергивает, потом другую, уже не так робко, постепенно смелеет, поверив в неисправность западни, и наконец после мучительных колебаний всовывает туда свою дурацкую голову, капкан тут же срабатывает, ноги смыкаются, сдавив простодушному балбесу шею. Дальше: жалобные вопли, обвинения в вероломстве, обещания никогда больше не брать мои карандаши, ластики, перочистку, клятвы не кормить самостоятельно рыбок в аквариуме… Но вот что интересно: наперед зная неизбежный финал, Сашка всякий раз соглашается поиграть в «сломанный капкан». Зачем? Науке неизвестно. Впрочем, иногда этот удушающий прием я использую, чтобы выдавить из гада чистосердечное признание. Но обычно хватает угрозы.
– В капкан захотел? Где коробок?
– Жук залетел.
– Какой жук?
– Пожарник.
– И что?
– Я поймал. Надо было его куда-нибудь посадить…
– И ты полез в мой стол?
– Полез, – сокрушенно кивнул братец, понимая, что свинцовая туча возмездия собирается над его глупой головой.
– Потом?
– Отнес в детский сад.
– Понятно. И?
– Сменял.
– На что?
– На фантики.
– Зачем?
– Красивые. Один «Каракумы». Второй «Мишка на Севере». Третий «Красная Шапочка».
– А зубы?
– Чьи?
– Мои.
– Где?
– Внутри.
– Выбросил.
– Эх ты, урод в жопе ноги! Теперь пеняй на себя!
– Пеняю… – вздохнул брат.
– Выбирай!
– Горяченькие, – после колебаний пробормотал вредитель.
– Сколько?
– Три.
– Пять.
– Четыре без оттяжки.
– Четыре. Но последняя с оттяжкой…
– Ладно, – вздохнув, согласился он, приспустил трусы и скрючился в низком старте.
А я привычным движением, отточенным в пионерском лагере «Дружба», снял с ноги кеду и шлепнул по виноватой заднице: три раза вполсилы, зато в четвертый, размахнувшись, хлестанул так, что на белой, незагорелой коже отпечатался рубчатый след резиновой подошвы.
– Ой!
– Что надо сказать?
– Спасибо…
…Так вот, пиво я пью с молочных зубов. Когда собирались гости и вдруг выяснялось, что позабыли купить лимонад детям, а это непростительно, мне наливали в рюмку жигулевское, клали туда ложечку сахара, размешивали – напиток вспухал, пенился через край, напоминая по цвету гоголь-моголь. Я радостно со всеми чокался, отхлебывал и, подражая старшим, морщился.
– А как ты думал? Привыкай, племянничек, к горькой мужской доле! – шутил Башашкин.
– Ах, прекратите приучать ребенка к алкоголю! – возмущалась маман.
– Лид, чуток можно, – увещевала бабушка Аня. – У нас в деревне квасок был покрепче.
…Итак, разобрав кружки, мы во главе со Сталиным двинулись к трубам, они за много лет обросли кустами, и кто там сидит, с дороги не разглядеть. Не дай бог проедет на драндулете Антонов – не миновать профилактической беседы, а то и привода. Но и среди тех, кто утолял жажду, часто попадались бдительные граждане, следившие за тем, чтобы несовершеннолетние не злоупотребляли. А уж если в очереди затесался кто-то с полномочиями, только держись! О влиятельности человека можно судить по величине и пухлости его портфеля. Вообще, желание выпить холодненького пивка уравнивает всех. Однажды Тимофеич встретил тут председателя профкома своего завода. Они пообщались, как давние товарищи, поговорили о спорте, рыбалке, небывалом изобилии опят той осенью, а когда достоялись, даже на радостях чокнулись кружками, и начальник благосклонно разрешил «подъершить» ему пиво.
Когда мы шли домой, Тимофеич пробормотал:
– Вот сукин сын! А чтобы путевку в санаторий выклянчить, надо к нему за месяц на прием записываться!
– Ну и попросил бы сейчас! – удивился я. – Он же добрый.
– В очереди за пивом? Ну ты сказал, сынок! Так не положено… А если бы мы с ним в бане встретились голыми? Что ж, по такому случаю мне у него квартиру отдельную требовать?
Однажды возле ларька остановилась черная «Волга», из окна высунулся усатый командир со звездами на золотых погонах и зычно крикнул:
– Как пиво, бойцы?
– Свежее, – оглянувшись на него, ответили мужики.
– Будьте ласковы, пустите без очереди! На рекогносцировку опаздываю.
– Какие вопросы, товарищ генерал! Красная армия всех сильней!
Из машины выскочил солдатик в черных байковых погонах, расплатился, взял кружку, почтительно поднес начальству и, облизывая губы, с завистью наблюдал, как тот, окунув усы в пену, единым духом опустошил емкость.
– Спасибо, гвардейцы! – гаркнул командир и уехал, обдав нас сизым выхлопом.
– Смотри-ка, – молвил Пошехонов, задумчиво глядя вслед «Волге». – Генерал, а туда же…
– Что ж, он не человек, что ли? – пожал плечами Тимофеич. – Или ты думал, начальству на квартиру пивопровод с Бадаевского завода прокладывают?
– Нет, конечно, дорого, нерентабельно выйдет, да и народ может не понять, а вот Хрущу на дачу точно проложили…
– Не исключено, – кивнул отец. – За то и сняли кукурузника.
…Мы бочком, пряча кружки, прошли за штабеля чугунных труб. Там было довольно светло, вверху на проводах висела лампа под жестяным колпаком, напоминающим шляпу Незнайки. Мы расселись на маленьких ящиках, они стояли, как табуреты, вокруг стола – фанерного короба, застеленного газетой «Труд». С фотографии белозубо улыбался чумазый бурильщик, добывший первую нефть.
– Ну, что – пивка для рывка, ёпт! – засмеялся Сталин.
– За нас с вами и за хрен с ними! – подхватил весельчак Серый.
От жигулевского по телу растеклась мягкая расслабуха, на сердце повеселело, вечерний мир обрел добрую загадочность, а в душе шевельнулось предчувствие чего-то замечательного. От сладкой благодарности пацанам, отомстившим Батону за мои унижения, у меня даже слезы навернулись. Не важно, что они хулиганы,
