ты и не слушай басни всякие, – пробурчал Жеребилов и скрылся в черном провале тамбура.
«Значит, правда! – подумал Герман, почему-то довольный этим открытием. – Что ж, так даже и лучше… У него непременно должно быть что-нибудь этакое».
Холод и правда усилился, но Герман остался караулить на крыльце – не хотелось сидеть в духоте прихожей. Торжественно, лучезарно сияли над головою звезды. Рассыпанные по берегу блестящие камешки, промытые, отполированные волной. Вообще мало веривший в возможность нападения, Герман был уверен, что сегодня оно не случится; во всяком случае, со стороны кладоискателей было бы настоящим свинством испортить такую ночь. В голове одна за другой расплывчато, будто миражи, возникали разные случайные мысли, например о Жеребилове и его подвале, но ни за одну не ухватишься как следует – ускользали…
Вдруг наверху послышался странный звук: будто что-то отвесно стукнуло по крыше. На секунду все стихло, но следом раздался другой, дробный и переступающий, словно что-то крупное – очевидно не кошка и не мелкая птица – быстро пробежало по шиферному скату. Герман прислушался, а потом спустился с крыльца и проворно, на цыпочках, подкрался к приставной лестнице, ведущей на чердак; стараясь не скрипнуть, поставил ногу на перекладину и снова прислушался: наверху было тихо, но что-то явно присутствовало там, в насторожившейся тишине. На третьей перекладине он вытянул шею, заглядывая за выступающий край слухового окна, но луна светила с другой стороны и нельзя было разглядеть того темного, что виднелось выше, возле печной трубы. Тогда он сунул пистолет в карман и посветил мобильником – и вдруг как вспорхнуло что-то в бледном луче дисплея! За мгновение перед этим Герман увидел округлое, с блюдце, лицо (мордой не назовешь) и два желтых вурдалачьих глаза. Филин! Громадный ушастый красавец с короткими мощными лапами, затянутыми в мохнатые гетры, и такими когтями, что хоть собаку ими рви на части. В воздухе бархатно прошелестели большие сильные крылья – Герман едва устоял на лестнице, пытаясь проследить его полет. Секунду спустя филин, пикируя, скрылся за деревьями сада.
Оправившись от испуга, Герман поколебался и полез выше, к тому месту, где сидела птица. Скат был крутоват и скользок из-за влажных островков мха, и карабкаться пришлось на четвереньках. Достигнув трубы, Герман схватился за нее и кое-как утвердился на дрожащих ногах.
Вокруг мерцал редкими огнями Чекалин. Отсюда он был виден почти весь, кроме городища и той части, что лежала к востоку, за холмом. На вершине холма тускло светился позолоченный купол храма, а чуть выше и правее него горела яркая рубиновая лампочка на вышке связи. Изрядно поредевшие местами, но обманчиво густые в сумраке сады темной застывшей лавиной спускались к реке. Там, где они расступались, змейкой просверкивала фосфорически-зеленая Десница. Сейчас, с высоты этих полутора месяцев, Герман смотрел на Чекалин новыми глазами: как на место уже не просто привычное и в совершенстве изученное, но и по-своему родное. Он даже допускал, что мог бы жить здесь при иных обстоятельствах – так, наездами, иногда… В конце концов, столица мира – там, где нас любят, и не все ли равно, гогочут ли за окном гуси или шумит вечно забитый железным планктоном Турецкий проспект? Гуси в этом смысле, может быть, даже и предпочтительнее.
Машин дом тоже был виден с крыши. Герман, поискав, нашел его в темноте, и в эту минуту там, во втором этаже, загорелся свет – до того синхронно, что он счел это мистическим совпадением. Огонек был слабый, оранжевый – так мог гореть только маленький пластмассовый ночник в форме полумесяца, висевший над кроватью в комнате Маши. Погорел он недолго, всего несколько секунд, а потом еще мгновение тлела в окне бледная остывающая точка. Герман попытался снова зажечь его усилием воли, но не преуспел и, постояв еще немного, начал спуск.
Отпустив трубу, он осторожно сполз по скату, развернулся и нащупал ногой перекладину. Однако на лестнице он снова замер, так как увидел внизу, на площадке перед крыльцом, светлое пятно, в котором с заминкой угадал Юру. Тот стоял на коленях, спиною к дому, прижимаясь лбом и ладонями к земле – Герман узнал его по джинсовой куртке. Пятки его торчали врозь, короткий ежик волос слегка серебрился в лунном свете. Некоторое время Юра был неподвижен, затем выпрямился и прошептал что-то скороговоркой, после чего снова простерся ниц. Герман старался ничем не обнаружить себя, но стоило ему немного переменить положение ног, как под ним довольно громко скрипнула перекладина. Спина Юры тотчас напряглась: он приподнял затылок, прислушиваясь. Делать было нечего – пришлось спуститься, ничем не выдавая, что его тайная молитва была замечена.
– А, это ты, Герка… – забормотал Юра, вставая. – А я тут… монету потерял.
– Десять рублей? Юбилейные?
– Ага…
– Так это с утра надо. В потемках что найдете?
Лицо водителя выражало смесь крайнего смущения и испуга. Должно быть, во двор он вышел в полной уверенности, что Герман остался ночевать у Маши.
– Вы, Юра, ложитесь, если хотите, а я за вас подежурю. Мне сегодня что-то не спится.
Тот что-то благодарно пролепетал в ответ, еще поглядел вокруг, не очень убедительно изображая поиск, и поспешно скрылся в сенях.
«Вот ведь как! – подумал Герман с улыбкой. – Никто из них не прост. И это только верхушка айсберга. А что же там, под водою?»
И снова потянулись длинные, длинные караваны мыслей, груженные всякой всячиной…
Через некоторое время на крыльцо вышел Володя. Что это именно он, Герман определил на слух – по той деликатной бесшумности, с которой он всегда появлялся.
– О чем задумался, Гера? – спросил он, запахивая бушлат.
– О небесном эге-гей.
– О чем, о чем?
– О свете погасших звезд, который виден на небе. И который мы принимаем за сами звезды.
– А… Я когда-то читал об этом. И тоже не перестаю этому удивляться.
– Ну, и еще кое о чем… О личном.
– Если хочешь, расскажи.
– Я вот что подумал, Володя… Может, гордыня всё это – мой Великий поход? Та затея с мысом Фроуард, про которую я вам рассказывал? Может, это потому, что я считаю чем-то зазорным для себя прожить обыкновенную человеческую жизнь – подавай мне обязательно великую? Для того и сочинил эту сказку и обманываю себя ею? Да еще и других, кажется, увлек… – вспомнив о Маше, Герман смущенно замолчал и посмотрел себе под ноги. – Вот, например, для вас, Володя – где находится столица мира?
– Столица мира? – Володя растерялся. – Не знаю… Никогда не думал об этом.
– Простите, я заговариваюсь… Я другое хотел сказать… Может,
