настоящий подвиг как раз в том, чтобы прожить обыкновенную жизнь? Поселиться где-нибудь в глуши, возделывать землю или работать в музее, клеить разбитые амфоры, а не сбегать с полячками в поисках неведомо чего? И потом, это ведь почти не под силу человеку – обойти Землю… То есть под силу, конечно, и есть примеры, но таких людей – горстка на всю планету. Может, они не так уж и счастливы? Может, они страшные гордецы и камнем носят на сердце свою несбывшуюся жизнь – вот эту самую обыкновенную, за которой никуда ходить не надо?
Володя молчал, поблескивая стеклами очков. Ни одна черточка в его лице не шевельнулась. Он так долго не отвечал, что Герман усомнился – да слушал ли он вообще? Не мантру ли про себя читает?
– Все это так, наверное, Гера, – отозвался он наконец. – Но если бы ты просил меня сказать откровенно…
– А я прошу.
– Так вот, если бы ты просил меня сказать откровенно, я бы ответил, что в твоих словах чувствуется… Как бы это поделикатнее…
– Трусость?
– Ну, я выразился бы иначе. Малодушие.
Герман настолько привык, что Володя всегда его поддерживает, что немного растерялся от таких слов.
– Просто так показалось. Что ты как будто оправдания ищешь… у самого себя, – Володя зябко переступил на месте. – Если тебе дана эта идея, может, это не просто так? Не слишком ли ты легко от нее отрекаешься?
– Мало ли на свете идей, – Герман пожал плечами.
– Хороших – мало. Умных – еще меньше.
– Кроме того, не так-то я легко отрекаюсь. Я тут недавно посчитал… Если сложить все мои походы за последние четыре года, то выйдет путь длиной почти в две тысячи километров. Это как отсюда до Архангельска или всю Европу насквозь пройти.
– Что ж, тебе виднее. А насчет идей… Мне кажется, все они нужны для чего-нибудь. Я иногда думаю, что они как строительный материал, и что все мы, человечество то есть, строим из них что-то большое, нам еще пока неведомое. Дворец или, скажем, храм. Каждому народу, каждой религии и даже некоторым отдельным людям дается обжечь свой кирпич. И даже та идея, которая оказалась плоха – нужная: значит, тупиковый это путь, значит, есть ошибка в расчетах. Это не к разговору о твоем походе, а так – к слову…
– Наверно, вы правы… Возможно, и я когда-нибудь созрею для того, чтобы обжечь свой кирпич. Но ведь надо же сначала самому окрепнуть! Пожить хоть немного, прежде чем нести его в печку опыта. А то ведь я и сам пока недостаточно обожжен.
– Да, пожалуй.
Герману еще хотелось говорить – что-то еще волновало его, невысказанное, но слова уже не клеились, а в голове сгущался туман.
– Ладно. Кажется, мне тоже нужно поспать. Вот вам ракетница, Володя.
– Как хоть ею пользоваться? – Володя вздохнул, без охоты принимая пистолет.
– Очень просто: взводите вот здесь, направляете на цель и спускаете курок. Только, ради Бога, не застрелитесь.
– Хорошо, постараюсь.
В прихожей Германа обдало жарким и спертым воздухом. Он немного постоял, давая глазам привыкнуть к темноте (угли в печке давно прогорели), но едва он начал развязывать шнурки, как на крыльце раздался громкий хлопок, а за окном сверкнула яркая вспышка.
– Что?! Что такое? – крикнул он, выскочив наружу.
Володя стоял, держа на отлете дымящийся пистолет. Челюсть его подскакивала от испуга.
– Я только взвел, чтобы попробовать… Как ты сказал… А оно как… бабахнет!
По дому пронесся нарастающий топот.
– Полундра! – завопил Бобышев, вылетая за дверь. – Что, чекалинские?
Следом, поочередно выталкивая друг друга, будто кегли, на крыльцо вынеслись Жеребилов, Табунщиков и Юра. Табунщиков был в трусах, но обутый и с лопатой в руках. Глаза его смотрели воинственно. Не обнаружив врага, но увидев сияние в небе, все высыпали с крыльца. Ракета, испуская витиеватый дымок, белой звездой опадала в темноту.
– Эс-пэ двадцать шесть, – пояснил Бобышев. – Осветительная.
– Небесное эге-гей, – с ухмылкой сказал Жеребилов.
Глава 10
«Ты будешь ко мне приезжать»
1
Догорали последние всполохи бабьего лета, и солнце уже светило не обжигая, как бы раньше времени исчерпав накопленное за год тепло. Вечерами, когда Герман приходил к Маше, обращенная к улице стена дома была резко освещена огненным светом заката, и всё за пределами этой солнечной трапеции, захватывающей частью и сад, было погружено в глубокую сумеречную прохладу, удивительную столь выраженным контрастом. В этой прохладе уже чувствовалось предвестие зимы, жар батареи в квартире с видом на Театральную площадь (а за окном снег и белые крыши многоэтажек) и долгожданное избавление от трудов…
Перед тем как войти в дом, Герман ненадолго задерживался снаружи, оттягивая встречу – грелся в лучах заходящего солнца. Вытертые доски крыльца были как бы ошкурены его светом и тускло, медово светились изнутри. Листья чахлого девичьего винограда, лепившегося к стене дома, горели на просвет, будто красные и оранжевые лампочки в гирлянде.
Сад хотя и стоял в запустении, но чья-то рука его все же иногда касалась: кусты роз вдоль штакетника были подстрижены, с лужайки за домом кто-то изредка сгребал опавшую листву. Там, на лужайке, на высокой, давно не кошенной траве, лежали проволочные грабли, примерно раз в неделю слегка менявшие свое положение; вечерами они ослепительно сверкали на солнце. Перемены эти Герман зорко подмечал, однако ни Машу, ни Нату никогда не заставал за работой в саду, и потому все выглядело так, будто некий добрый незримый дух продолжает по мере сил заботиться о доме и участке – даже в эту пору глубокого упадка, которая наступила после бегства их хозяина.
На крыльце в углу висело старое пальто машиного отца, серое, драповое, разношенное до мешковатого состояния, с обтерханными обшлагами и воротником. В нем он когда-то работал в саду, ранней весной и с наступлением холодов – вскапывал грядки, подрезал и окучивал деревья, возил в тачке дикий камень для садовых дорожек, добытый на раскопках городища. Был он вообще, по рассказам, страстный садовод и здесь, на участке, проводил немало свободного времени – до самого появления Гражины. С этим пальто, которое Ната и Маша называли почему-то тулупом, очевидно, была связана какая-то семейная история: однажды, когда о нем случайно зашла речь, они с загадочной улыбкой переглянулись. Его потому, может быть, и не выбрасывали до сих пор – из-за истории, вряд ли в надежде на возвращение хозяина. В последние дни это пальто почему-то часто обращало на себя внимание Германа; всякий раз, проходя мимо, он невольно задерживал на нем взгляд. При этом
