гастронома у метро «Бауманская» – там работают до девяти, а на Смоленской площади и улице Горького, в Елисеевском, – вообще до десяти. Однажды мы вечером зашли туда с Башашкиным, тогда еще выпивавшим, он купил себе старку с красно-черной, как похоронная материя, наклейкой, а перед нами дедок в клетчатом пиджаке, опираясь на резную трость, протянул чек и коротко сказал:
– «Двин», голубушка!
Продавщица с белой наколкой в перманенте бережно завернула в бумагу засургученную бутылку с темно-коричневой жидкостью и уважительно отдала покупателю.
– Ты знаешь, племянничек, сколько стоит коньяк «Двин»? – шепотом спросил меня дядя Юра.
– Нет.
– Сорок рублей.
– Что-о? Как велосипед? Он что, двинутый?
– Хорошо скаламбурил! У тебя способности. Цеховик, наверное, или писатель.
– Как Толстой, – кивнул я, вспомнив богатый музей возле бассейна «Москва».
Чтобы сосредоточиться, я подошел к аквариумам, рыбки узнали меня и собрались к стеклу. В их представлении я бог, который регулярно подливает им свежую воду, убирает сифоном ил с отходами, включает, если душновато, компрессор, распыляющий живительные пузырьки воздуха, а главное – регулярно потчует свежим трубочником или в крайнем случае сухим кормом, хранящимся в баночке из-под кофе «Артек». Я поддел крышку, взял щепотку невесомых дафний, напоминающих по виду гречку, и высыпал в стеклянную прямоугольную кормушку, плавающую на поверхности. Оглоеды гурьбой метнулись к жратве, даже калихтовые сомики со дна взвились. Минуточку, а где же синий петушок, недавно купленный на «Птичке»? Ах, вот он, жив, здоров, невредим, если не считать слегка потрепанных плавников. Зато старожил аквариума – зеленый меченосец выглядит жутко: от острого, как клинок, хвоста остался обломок. Черной моллинезии тоже досталось от драчливого новосела. Как это похоже на людей…
В каждом классе существует равновесие сил, как в аквариуме, где все рыбки привыкли друг к другу, изучили повадки соседей и знают, чего от кого можно ожидать. Попробуйте привезти с рынка и выпустить в воду свежего петушка или меченосца… О, что тут начнется! Оттопыренные жабры, наскоки, погони, ожесточенные поединки, после которых в воде будут плавать чешуя и ошметки оперения, а сами драчуны потеряют половину своих красот. Но потом, померившись силами, залечив раны, они разберутся, кто главней, и до поры успокоятся, сохраняя вооруженный нейтралитет, увиваясь за своими самками и бросаясь наперегонки к корму, особенно живому. Извивающийся трубочник не успевает упасть на дно, как оказывается во рту у медлительной, на первый взгляд, скалярии.
То же самое случилось в нашем 7-м «Б» с появлением Сталенкова. Он сразу сообразил, кто у нас самый сильный, и не стал размениваться, насовав Кузе, а тот, зная, с кем имеет дело, даже не сопротивлялся. Но тогда зачем человеку сила, мощные бицепсы, пресс с квадратиками? Чтобы покорно стоять перед дохляком, встряхивая битловской прической от каждого удара? Смешно…
Глядя на жадно питающихся рыбок, я в задумчивости закрыл банку и поставил на мрамор, так и не сообразив, куда вредитель Сашка запрятал свой рубль. Посмотрев на ходики, я двинулся к двери: с минуты на минуту придут предки и уже никуда меня не отпустят на ночь глядя. Даже не знаю, что выкинет нервный Сталин, когда я вернусь с пустыми руками. Может, насует, как Кузе, несмотря на нашу дружбу. Зачем я пообещал, зачем? Кто тянул меня за язык?
И тут я вспомнил: в третьем классе нам разрешили пользоваться самописками. Прощай, чернильница-непроливашка, прощайте, вставные железные перья с выдавленной звездочкой, прощай, деревянная ручка, обгрызенная в раздумьях о том, как пишется слово «сапог». И вот накануне Ольга Владимировна предупредила: с утра будет важный районный диктант, поэтому самописки надо заранее заправить и проверить, чтобы никаких накладок. Я с вечера промыл под краном и напитал чернилами «Радуга» новую авторучку, заранее убрав в боковой карман пиджака, чтобы не забыть дома, а утром, за партой, раскрыв тетрадь для диктантов, вынул самописку и сразу почуял: что-то не так… Она стала вроде как легче, чуть-чуть, но тем не менее… Посмотрел на просвет прозрачный пластмассовый цилиндрик – пусто. Проверил подкладку и обнаружил большое синее пятно, за ночь оно успело высохнуть, поэтому я ничего не заподозрил. Протекла… Брак! Куда только смотрит ОТК!
– Юра, в чем дело? – рассердилась Ольга Владимировна.
– У меня ручка не пишет!
– Я же предупреждала! Нельзя быть таким растяпой! Ладно, возьми мою…
И я к зависти всего класса писал диктант учительской авторучкой, черной с золотыми кольцами на колпачке. Воспоминание, мелькнув, исчезло в мешанине прошлого, но я снова на всякий случай взял в руки банку с кормом, она показалась мне тяжелее, чем раньше, чуть-чуть, но все-таки… Заглянул вовнутрь, хорошенько встряхнул и среди сушеных дафний увидел лобастый серебряный профиль Ильича! Ну, братец, ну, выдумщик, ну, хитрило-мученик! Монета быстро перекочевала в мой карман. Последствий я не боялся. Сашка часто путался в своих тайниках, забывал, куда что засунул, начинал скулить, ябедничать, а потом пропажа обнаруживалась совсем в другом месте, и ему доставалось за ложную тревогу и клевету на старшего брата. Даже если он поднимет кипеж, вернувшись в пятницу из сада, как-нибудь перекручусь, время есть…
Торопясь, я нашел в серванте в пустой сахарнице мускатный орех, отгрыз кусочек так, чтобы не заметил отец, взял с полки тару – зачем-то любимую Лидину чашку с елочками, сунул в сумку, выключил электричество, выскочил на площадку и едва успел спрятать ключи в капусту, как внизу послышались знакомые голоса: отец ругал Лиду за нерасторопность и обещал, если он пропустит первое вбрасывание, показать ей кузькину мать. Слава богу, наши окна закрыты выступом стены, и от парадного не видно, горит в них свет или нет. Я нырнул в Маленькую кухню, там Тамара Викторовна со страдающим лицом выжимала над корытом простынь.
– Здрасьте!
– Добрый вечер, Юра! Как учеба? Надеюсь, без троек…
– Конечно.
Странные люди! У самой дочь черт знает за кого замуж выскочила, бросила техникум, муж-бухгалтер от расстройства нервов лечится, зять со Светкой-бесстыдницей шуры-муры разводит, а ее мои оценки интересуют. Услышав, как хлопнула наша дверь, я ринулся вниз, заранее представляя себе: вот Лида, включив свет, удивится:
– Странно, что Юрки еще нет.
– Собак гоняет, – успокоит отец, настраивая телевизор, который он постоянно чинит и доводит до того, что остается только один звук, и тогда уж вызывают мастера.
Будь маман чекистом, она просто потрогала бы лампу в прихожей, еще горячую, и поняла, что в помещении недавно кто-то был, но Лида по природе ротозейка, она даже в детстве умудрилась отстать от эшелона с эвакуированными. А сардельку и хлеб я мог съесть, придя из школы, перед изостудией. Остается придумать, что им скажу, когда вернусь. Но
