костяным. Это пугало — даже не само окружение, а то, что они продолжали по нему нестись. Кире казалось, что они с Яном делают нечто безбашенное, когда едут по этой ночи на скорости сто километров в час.
— А что бы ты хотел делать? — спросила она.
— То, чего я хочу, не приносит денег.
— А чего ты хочешь? Представь, что за это платят кучу денег.
— Я не знаю. Мне сложно думать об этом так. Будто все возможно. Это наивно.
— Ну а ты представь. Ты можешь заниматься чем угодно, и за это будут платить столько же, сколько за свадебку. Или больше. Чем бы ты занялся?
Ян помолчал. Его лицо загоралось в свете фар встречных машин и гасло, когда они проезжали.
— Ну, я бы хотел вот так ездить. Фоткать то, что вижу. Открывать новое.
— Ага. Хорошо. Пока немного абстрактно, но уже что-то.
— Это в любом случае неважно. В этом нет денег.
Они заехали в очередной пустой населенный пункт. Магазины были закрыты. Местная заправка светилась, и под всеми ее лампами бросалось в глаза отсутствие и машин, и людей, и всего остального, для чего есть люди и для чего им нужны машины.
— Слушай, — сказала Кира, когда они вернулись в темноту, — ну а правда. Что мы будем делать дальше?
— Приедем в Йошкар-Олу, я встречусь с Лешей. Это тот одноклассник, который работает в частной клинике. Его, правда, сложно выловить. Может, устрою мальчишник, тогда он придет.
— Мальчишник?
— Иначе придумает отмазку, почему не может встретиться. А по телефону я такие вещи обсуждать не хочу. Но на мальчишник он прийти должен.
Кира достала из салона пятилитровку воды и сделала несколько глотков. Ее не то чтобы перестало тошнить, но она отодвинула момент, когда вырвет. Как будто переставила будильник.
— Я, наверное, спрашивала более глобально. Что мы будем делать дальше-дальше?
— А чего ты хочешь?
— Не знаю. Я просто хочу будущего. Какого-нибудь будущего.
Ян потыкал маршрут на телефоне, забравшись пальцем на несколько сотен километров вперед. Кире сначала показалось, что в этом должен был быть какой-то водительский смысл, но, поразмыслив, она его не нашла. Ян просто занял себя этим секунд на пятнадцать без всякой на то причины. Потом он допил кофе и прочистил горло.
— Когда мне исполнилось лет двадцать, — сказал он, — я сидел на детской площадке во дворе съемной квартиры, пил медовуху и думал о том же самом — о будущем. Я всю жизнь только это и делал — думал о будущем. Но только в тот вечер я осознал, что раньше думал о будущем неправильно.
— Это как?
— Не знаю. Будущее, которое я до этого для себя представлял, не стало реальностью. Не стало настоящим. Значит, я делал что-то не так.
— А что ты представлял?
— Не помню. Но это явно была не съемная хрущевка в Йошкар-Оле, иначе вся эта цепочка мыслей не образовалась бы в тот вечер в моей голове.
— Ага, ладно.
— Ну и вот я решил подумать о будущем по-другому. До меня тогда дошло, что через десять лет мне будет тридцать. Ужас. Я понял, что, если срочно что-то не сделаю, зря потрачу жизнь.
— В тридцать все только начинается.
— Тогда я этого не знал.
— Точно, тебе же было всего двадцать.
— Да. И вот я сидел и думал, чего, собственно, хочу к тридцати.
— Так.
— Я хотел жену и зарплату сто тысяч рублей, что по тем временам было то же самое, что счастье.
— Значит, ты хотел к тридцати стать счастливым?
— Нет. Я хотел жену и зарплату сто тысяч рублей. Я не говорил себе, что хочу счастья. Ты никогда не произносишь такие вещи вслух даже внутри собственной головы.
— Я произношу.
— А я нет. В общем, я сказал все это себе тогда и подумал, как бы это реализовать. Как начать зарабатывать сто косарей в месяц. Уехал из Йошки сначала в Самару, потом в Сибирь и в итоге в Питер. Сотку я начал зарабатывать уже два года спустя, жена появилась через три. И вот мне было двадцать три года, и все мои планы на будущее до тридцати уже сбылись.
— Наверное, ты был очень счастлив?
— Ну, я добился всего, чего хотел.
— Я не это спросила.
— Но я вроде как ответил, да?
Музыка не играла уже с час, но только теперь это, кажется, напрягло Яна, и он стал шуршать радиочастоты, пока не остановился на какой-то станции с рекламой.
— Можно стать дальнобойщиком.
— Что?
— Ну ты вот хочешь ездить много, фоткать. Можно стать дальнобойщиком.
— Ага.
— Почему нет.
— Нет. Это так. Просто желания.
— Мечты.
— Ага.
— Разве не здорово мечтать?
— Только если мечты сбываются. А так — пустое. Мечтаешь, ничего не сбывается, и тебе больно.
— Тебе больно?
— Нет. Я не мечтаю.
На дороге не было встречных машин. Никто не слепил Яна в задние зеркала, потому что сзади тоже никого не было. Пустошь. Свет фар перебивал свечение звезд.
По салону летал комар. Обычный маленький комар. От него звенело в правом ухе. Он никогда не подлетал слева, хотя там было открыто окошко. Было бы понятно, если бы комар хотел остаться в машине, но все, что он делал, — бился в правое окошко, потом направлялся к Яну и возвращался к месту, из которого выбраться наружу не мог. Ян отстегнул ремень безопасности, наклонился к дверце с пассажирской стороны и опустил для комара стекло. Тот сел под зеркало заднего вида и больше не двигался.
Ян вглядывался в горизонт, которого не было видно. Потом загорелся город. Переливался, дрожал. Дорога сворачивала, и вот свет уже был сбоку, вот уже позади, вот уже ничего. Только дальний свет фар.
— Ты чего довольный?
Ян поворачивался к обочине и выглядывал зеленые курганы.
— Ха, — сказал он.
— Чего такое?
— Это то место? — говорил он сам с собой. — Здесь или дальше? Наверное, здесь.
— Что здесь? Что дальше?
Только теперь он как будто вспомнил, что Кира сидит с ним в одной машине.
— Как-то раз я шел всю эту дорогу пешком.
— Вот прям всю дорогу?
— Ну, километров двадцать точно.
Его лицо стало серьезным, как будто он говорил о деньгах. Кира ждала пояснения, но Ян ушел в себя.
— И зачем?
Ян закурил в окошко. Он долго держал дым во рту, а потом медленно выпустил его наружу.
— Я пытался добраться домой.
Кира хотела спросить что-то еще, но Ян уставился в даль ровного, бесконечного поля, как если бы что-то увидел, и она тоже туда посмотрела, но там только
