на облегчение все же надеяться можно»…
Усопшего повезли хоронить в Углы, рядом с покойною Верой Фоминичной Юшковой. Старый моряк, несмотря ни на какие увещания доктора и Троекуровых, присутствовал при отпевании и погребении, вися на плечах сына и слуг, поддерживавших его с обеих сторон, так как сесть в кресло во время службы он ни за что не согласился… Подле могил жены и брата он тут же велел вырыть заранее третью для себя и долго не соглашался переехать опять во Всесвятское, как о том настоятельно просили Троекуровы и, чуть не бранясь, требовал Николай Иванович. «Оставьте меня с ними последние дни доживать», – говорил он, указывая на эти родные ему могилы… Одно «простое рассуждение» Маши, как выражалась она, заставило его уступить. «А как же Грише быть? – говорила она. – Ведь если б он не остался с вами в Углах, я бы его презирала, a без него также мне… и всем нам, – поспешила она прибавить, – скучно будет». Как ни глубоко печален был старый моряк, он не мог не усмехнуться. «Против вас, как при норд-осте, никакие паруса не устоят», – ответил он и переехал опять в павильон Всесвятского, заняв себе теперь под спальню именно ту комнату, где отошел в жизнь вечную «праведник-брат»…
V
Дни, следовавшие за возвращением Троекуровых и Павла Григорьевича из Углов, были тяжелы и для него, и для них. Дом с утра до вечера был полон гостей. «Весь уезд», как говорится, местное дворянство и земство сочли нужным перебывать во Всесвятском у почтенного старика предводителя, которого действительно любили весьма многие, a не уважать не мог никто, для выражения своих соболезнований по случаю кончины его брата и приключившегося с ним самим недуга. Кроме участия немалое число «соболезновавших» побуждены были к этому желанием узнать, настолько ли этот недуг важен, чтобы заставить старика решительно отказаться от лежавшей на нем должности, и действительно ли в таком случае вступит в исправление ее, как подбаллотированный к нему кандидат, «генерал» Троекуров, так упорно и в течение столь долгих лет отказывавшийся от всякой общественной службы. Вопрос этот был весьма важен для некоторых явных и тайных уездных честолюбцев и интриганов. Свищов, узнав о случившемся, возликовал душой: пред ним открывалось теперь обширное поле действий…
Поединок, устроенный стараниями его между графом Снядецким-Лупандиным и Острометовым, в видах нужного ему «скандала», не перешел, как мы уже знаем, за границу предварительных переговоров. Посланный исправником становой для отобрания от противников подписки о том, что они драться не будут, получил от обоих эти подписки без малейшаго возражения. Граф счел только нужным пожать плечом, как бы говоря: «немею пред законом», а Степа не то надменно, не то иронически усмехнулся и, уронив сквозь зубы: «я крови этого господина не жажду», – предложил становому водки. Вышла совсем не та «картина», какую, затевая эту историю, рисовало себе пылкое воображение «московского браво». Но он недаром возился с парижским театральным миром и заимствовал от драматургов его способность строить интригу «на кончике иголки». Имеющихся под рукой данных достаточно ему было для дальнейшего успешного развития «политико-бытовой драмы», как говорил он сам себе, заранее потешаясь веселым зрелищем, которое должна была она доставить ему. Пущены были прежде всего, и довольно ловко, весьма неясные, имевшие подать повод самым обильным вариантам, слухи о чем-то, происшедшем между молодым владельцем Борисова и наследником старушки Лупандиной, петербургским графом, приехавшим-де нарочно с целью присвататься к дочке генерала Троекурова; говорилось даже, что сам «генерал» выписал означенного графа из Петербурга, но что дочке его весьма естественно нравится не граф, а более его юный Степан Гаврилович; – и что из этого все и вышло. Но о том, в чем именно состояло это «все», шла большая разноголосица: большинство толковало о дуэли, но обыватели духа более мрачного и уездные кумушки утверждали, что Степа «со своею пьяной компанией» собрался поджечь своего «ривала» и подъехал к нему ночью на «четырех тройках» с целью привести этот «ужасный замысел» в исполнение, но граф и гостивший у него в то время Свищов, еще не спавшие в эту минуту, выбежали-де встречать врагов и стреляли в них «из револьверов», вследствие чего те постыдно обратились в бегство… Сам Свищов, рыскавший теперь по уезду в видах пропаганды привезенного им из Петербурга проекта железной дороги, когда спрашивали его про эту «историю», облекался в самую непроницаемую таинственность и ограничивался одним ответом: «Во всяком случае до трагического не доходило еще». Враги со своей стороны никуда не казали глаз, сидели дома безвыездно: граф, занимаясь поверкой старых счетов и инвентаря унаследованного им имения, а Степа Говорилов за лепкой из воска статуэтки-шаржа, изображавшей его «ривала» в виде стрекозы в мундирном фраке, с пером за ухом, в просительной позе, с протянутою в руке бумагой, на которой начертано было: «Une demoiselle a marier»[82]1.
Вместе с тем отправлена была Свищовым «со всевозможными предосторожностями», то есть переписанная рукой какого-то дьячка, корреспонденция на имя приятеля своего, некоего Клейна, московского агента газеты «Призыв». Этот Клейн, ловкий и беззастенчивый малый, применяя вполне «образцовые порядки европейской печати» к порученной ему службе «отечественному „Таймсу“» (руководители «Призыва» иначе и не разумели своего листка как «русским „Times“»), умел обратить это агентство в очень выгодную для себя оброчную статью. Он отыскивал и поставлял газете корреспонденции из всех углов России, платя писавшим их по три и оставляя себе две из полных пяти копеек, платимых за строку газетой. Эти две копейки шли ему «за просмотр» и ядовитость, которую обязан он был подпускать в те из этих корреспонденций, добродушные составители которых не успевали еще восприять себе в плоть и кровь требуемый «оппозиционный тон». Но в недостатке «сметки», как известно, менее всего можно обвинить русских людей, особенно последней формации. Незлобивейшие из легиона корреспондентов «Призыва» так изловчались в самом скором времени напускать надлежащего «оппозиционного яда» в свои писания, что все они до единого представлялись читателю как бы писаннными одною рукой, сообщались ли в них известия из Архангельска или Эривани, из Екатеринбурга или Бреста-Литовского, и о чем бы ни говорили они: о рыболовстве или о конокрадстве, о самоубийстве гимназиста IV класса, не выдержавшего экзамена из греческого языка, или о тонкорунных овцах в Новороссийском крае. Державшему главный камертон агенту оставалось таким образом просматривать эти вымуштрованные, как солдаты на плацу, одна под одну строки с улыбкой достодолжного одобрения и упрятывать в карман свои две копейки без дальнейшего труда… Свищов, умевший при случае «жертвовать малым для большего», предоставил приятелю получить
