шагов, которые необходимы, чтобы достать яд; немного отсыпать (надев перчатки) из бутыли в таблетницу, которая лежит у нее в столе (нет, не так – в таблетницу, которую возьмет из выдвижного ящика туалетного столика Хенни завтра утром или тогда, когда та в очередной раз спустится на первый этаж в эту адскую ночь), и так далее. А остальное сложится само собой, рассудила Луи. «Я наверняка буду плакать, это мне очень поможет: никто не станет пытать вопросами девочку, которая утром узнала, что лишилась родителей; к тому же нужно будет кормить завтраком младших». И сразу дышать стало легче, сердце забилось ровнее. Да, это единственный выход, убеждала себя Луи. Это давно следовало сделать. Просто прежде у нее не было четкого понимания необходимости такого шага, не хватало решимости. Решимость – это все. «Мир расступается перед человеком, который знает, куда идет!» Луи провалилась в чуткий освежающий сон, но вскоре проснулась, и когда Хенни в очередной раз спустилась в кухню, пробралась в ее комнату и взяла таблетницу. Между Сэмом и Хенни разразился очередной скандал, и Луи, обрадованная тем, что кража таблетницы далась ей с такой легкостью, настолько прониклась уверенностью в себе, что сошла вниз, где ругались ее несчастные родители. Мать, обратила она внимание, как обычно заедала стресс тостом с горчицей и солеными огурцами, который запивала очень крепким черным чаем.
– Что ты тут бродишь, как вареная сова? – грубо спросила ее Хенни. Луи бросила на мачеху невозмутимый взгляд, думая про себя: «Возможно, я больше не увижу ее живой». Потом повернулась и, ссутулив плечи, прошла мимо отца. На Сэма она даже не взглянула, мысленно содрогаясь от отвращения к нему. Он ничего ей не сказал, но когда она поднималась по лестнице, до нее донесся сердитый голос Хенни: – Шел бы ты спать. Дети из-за тебя не могут уснуть. Или ты всю ночь намерен здесь сидеть и придираться ко мне?
Луи услышала, как отец тяжело опустился в кресло, так, что оно заскрипело. «Да, – сказала себе Луи, – я не буду знать покоя из-за их постоянной грызни».
5. Утро понедельника
Хенни спала мало, ярость не давала ей уснуть. В пять утра она встала и принялась сортировать грязные вещи для стирки. К этому времени рыбный запах, казалось, пропитал буквально все на нижнем этаже дома, и Хенни, склонившись над корзиной, бранилась, как заправская торговка рыбой. Снова надвигалась гроза. Хенни грозы ненавидела, перед грозой всегда настолько нервничала, что могла вспылить по любому поводу; но Луи такую погоду обожала: перед грозой всегда ощущала себя гибкой, энергичной и спокойной. Уже некоторое время в атмосфере копилось напряжение, небо имело необычный вид, сила и направление ветра постоянно менялись. Они все, как животные, чувствовали приближение непогоды. Небо заволокло тучами, деревья беспокойно шелестели. Сэма с утра мучила тошнота, немного лихорадило. Жалюзи он открывать не стал и, лежа в постели, кричал детям, что пора вставать; позвал Эви помассировать ему голову. Ему вспомнилась Малайя, и он слабым больным голосом все отпускал дурацкие шуточки, зовя своего сингапурского слугу. Сэму хотелось хотя бы на миг снова оказаться в старом добром Сингапуре, несмотря на его многочисленные недостатки.
– Мужчина должен путешествовать, – заявил он вдруг Эви. – Дома ум притупляется. Вдали от дома я как личность куда богаче и интереснее. – Но едва эти слова слетели с его губ, он тут же пожалел, что вовремя не прикусил язык, ведь по отношению к родному дому, к родной стране, к тем, кого он любил, такое высказывание – грех, подлое предательство!
– Лулу, – позвал он слабым голосом, – пора вставать, Лулушка. Пора чай заваривать.
Луи, пробудившись, тотчас же подумала: «Такое важное утро, а я проспала!» Она надела халат, взяла таблетницу и твердым уверенным шагом спустилась в кухню, игнорируя обращенные к ней возгласы. «Час настал, – твердила она себе, – скоро все будет кончено». Она поставила на огонь чайник и принялась умышленно греметь посудой, доставая чашки. Затем, еще не выставив все чашки, незаметно проскользнула в комнату братьев рядом с кухней, где была устроена фотолаборатория. Все трое старших мальчиков уже встали. На спинке в ногах кровати Эрни громоздился ворох одежды: должно быть, он приготовил для стирки свою пижаму. В комнате никого не было, но у Луи дрожала рука, и она успела насыпать в таблетницу лишь несколько зернышек вотарола, когда до ее слуха донесся шум и она увидела в кухне Хенни.
– Чем ты там занимаешься в такое время, когда мы и так все проспали? – крикнула ей мачеха. – Налей мне чаю, пока я в обморок не упала. Все в доме пропахло этим мерзким рыбьим жиром. Я вот-вот свихнусь от головной боли.
Густо покраснев с головы до пят, Луи вышла из фотолаборатории, но Хенни ее не увидела: она уже торопливо несла в прачечную ворох кухонных полотенец.
«О Господи, – подумала Луи (впервые в жизни упомянув, пусть и про себя, Бога), – о Господи, чуть не попалась». Сердце забилось так громко, что ее едва не качало из стороны в сторону. Теперь она боялась, что у нее не хватит сил совершить задуманное, так бешено пульсировала в венах кровь. Трясущимися руками она заварила и разлила по чашкам чай, и тут ее накрыла тошнота – от страха и сомнений в правильности принятого решения. Чтобы избавиться от этого ощущения, она высыпала весь яд в одну большую чашку, держа таблетницу через передник; туда же сдула и оставшиеся на фартуке крупинки, а пустую коробочку выбросила в мусорное ведро. Тут она услышала, как по лестнице бодрым шагом спускается отец, на ходу беседуя с Эви.
«Нет, не смогу», – промелькнуло у нее в голове. Она повернулась спиной к столу, на котором стояла чашка с ядом. И увидела прямо перед собой Хенни.
– У меня чрево разрывается, – сказала та, обхватив себя руками, – от тяжести всей этой массы огромных простыней. Боль дикая, сил нет терпеть. Неужели это будет продолжаться еще неделю? А ему хоть бы что. Нутро как будто искромсано… – Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Луи: – Чего уставилась? Что со мной не так? Нечего на меня пялиться! – Луи утратила дар речи. – Чем ты здесь занималась? – подозрительно спросила Хенни, неожиданно припомнив что-то. – Я видела, ты с чем-то возилась!
Луи лишь, как рыба, хватала ртом воздух, онемев от страха. Она показала пальцем на свой рот, потом на чашку на столе и покачала головой. В этот момент в кухню вошел Сэм. Он принес украшенный резьбой деревянный ящичек с
