него тревожно своими большими глазами.
– Хорошего в них действительно немного, полагаю, но до этого мне дела нет, – и он повел пренебрежительно губами, – a нахожу просто, что им не для чего сюда ездить.
Александра Павловна потупилась на миг, вскинула опять глаза на мужа и вскликнула:
– Борис, c’est a cause de1 Маша?
Он коротко повел только головой опять.
– Бедные! – нежданно вздохнула она.
Он поглядел на нее с удивлением.
– Ну да, Борис, если они в самом деле влюбились в нее, – все-таки жалко…
Он досадливо дернул плечом:
– Какая тут любовь, мерзость одна!
Воспоминание о прочтенном им утром в «Призыве» подняло ему опять всю желчь в голову.
– Понимаешь ты, – обрывисто и злобно вырывались у него слова, – они вздумали драться из-за нее… и не дрались… И разгласили… И об этом в газетах подлейшие намеки… Довольно тебе знать?
Она всплеснула руками, вздрогнув вся от волнения:
– В газетах! Господи, как же смеют печатать такие вещи! Маша, разве она подала какой-нибудь повод…
– А им разве какой-нибудь повод нужен?.. Они все могут теперь, все, и ничего к ограждению тебя от них не существует! Выносить имя твое на площадь, врываться в семейную твою святыню имеет теперь право каждый наглец, и ты бессилен против него, бессилен, понимаешь?
Он стал вдруг страшно бледен, губы его тряслись, веки судорожно моргали и сжимались.
Перепуганная Александра Павловна принялась крестить его:
– Борис, голубчик, успокойся, ты себе только вред делаешь…
Он налил себе стакан воды из графина, стоявшего на столе подле его кровати, выпил его залпом, медленно провел рукой по лицу и усмехнулся:
– Ты права. Пора бы мне привыкнуть давно к тому, что все у нас теперь возможно… Пора спать, прощай.
Но ни он, ни жена не смыкали почти глаз в эту ночь.
* * *
В этот же день, по возвращении графа Снядецкого-Лупандина к себе в усадьбу после неудачного его визита во Всесвятское, произошло между ним и остававшимся ждать его «московским браво» довольно бурное объяснение.
Свищов ждал его нетерпеливо. В отсутствие Петра Капитоновича привезены были из города письма и газеты, и в том числе «Призыв», в котором, едва успел он развернуть лист, кинулась ему прямо в глаза его корреспонденция. Он самодовольно и жадно перечел ее в ее печатном виде, снисходительно улыбнулся пристегнутому к ней приятелем его Клейном «обязательно либеральному припеву» и радостно стал тереть себе руки. «Как раз приспело вовремя, как раз!» – ликовал он. Недаром под всякими предлогами старался он со дня на день оттянуть этот визит своего приятеля-жертвы к Троекуровым, чтобы пришелся он никак не ранее того времени, когда «камуфлет», пущенный «Призывом», успеет уже там произвести свое действие. «Лишь бы только успели они сегодня же прочесть это, да и получают ли они „Призыв“?» – тревожил его теперь только вопрос.
У него даже сердце от удовольствия усиленно забилось, когда увидел он из окна въезжавшую во двор коляску возвратившегося графа и по расчету времени, прошедшего между отъездом его и возвращением, рассудил, что «он, мол, там и четверти часа не успел пробыть»… «Не приняли!» – победным возгласом вырвалось из груди Свищова, и он выбежал встречать вернувшегося хозяина на крыльцо.
– Что так скоро? – спросил он с притворным изумлением.
Петр Капитонович, не отвечая, чтобы не признаться в своем злоключении пред кучером и выбежавшим встретить его слугой, медленно вылез из экипажа, поднялся по ступенькам и, подхватив Свищова под руку, вошел с ним в дом.
Он остановился в первой комнате и, снимая с головы щеголеватый летний фётр, приобретенный в Петербурге у Брюно, широко отнес вместе с державшею его рукой в сторону:
– Вообразите, не приняли! – проговорил он упавшим голосом.
– Гм! – промычал многозначительно Свищов и, опустив голову, принялся наматывать ус свой на палец. – Как это то есть не приняли, не могли по какой-нибудь… основательной… причине, или намеренно, вы полагаете? – отчеканил он.
Тот руками развел:
– Да вот как было. Спросил я сначала, можно ли видеть старика предводителя. Побежали… Он не в доме, a где-то во флигеле или в саду живет… Времени прошло довольно, знаете, ждать меня заставили в коляске… Возвращается наконец лакей: «Утомилися, говорит, они, принять не могут»…
– Ну что же, это, может, и действительно так…
– Я так и понял… Только спрашиваю я его после того: a генерал, спрашиваю, a супруга его? А он мне на это так решительно, знаете: «Извиняются, говорит, не принимают». Да вы, говорю, докладывали обо мне? – «Точно так-с, отвечает, они изволили сказать, что извиняются, не могут принять». Мне, знаете, это так странно показалось. – Что, говорю, вашему больному не хуже ли стало? – «Нет-с, говорит, все в том же положении»… И даже, я вам скажу, показалось мне при этом, будто он как-то… улыбается… Я, разумеется, не стал с ним больше разговаривать и уехал… И, должен вам сказать, всю дорогу об этом думал… и решительно недоумеваю, что это может значить.
– Значит, прочесть уже успели, – нежданно для Петра Капитоновича промолвил ему на это в ответ его постоялец.
Он вперил в него широко раскрывшиеся зрачки:
– Что прочесть?..
– А вот пойдемте в кабинет: в последнем нумере «Призыва»… Увидите!..
Граф кинулся туда со всех ног.
Нумер газеты, развернутый на третьей странице, с отмеченною красным карандашом корреспонденцией из ***ского уезда, лежал на самой середке его письменного стола, противу самого его кресла (Свищов старательно подготовил «полный эффект»).
Он грузно, разом, опустился в него и принялся жадно за чтение.
«Московский браво», став к нему в полоборота по другой стороне стола, молча и внимательно следил, косясь на него избока, за выражением его физиономии, продолжая крутить свой бесконечный ус и покачиваясь, по обыкновению, с носков на пятки и обратно.
Петр Капитонович попеременно бледнел и краснел по мере чтения. Он за последнею строкой вскочил внезапно с места, сгреб лихорадочною рукой газету в ком и швырнул ее бешено наземь.
– Это черт знает что такое, скандал на весь мир… Кто это писал, кто… Вы! – крикнул он, глядя на Свищова так, будто готовился вцепиться ему тут же в глаза.
– Коли б я, так я бы вас об этом предварил заранее, – возразил тот не смущаясь.
И веки, и руки Петра Капитоновича беспомощно опустились за этим ответом. Он рассудил, что, мол, действительно, «какая могла бы произойти из этого польза для Свищова»…
– Ведь это же все-таки, очевидно, кем-нибудь здешним написано… – пробормотал он.
Мистификатор наш принял вдумчивый вид.
– Может быть, да, a может, и нет. К действительному факту, как видите, примешана чистейшая ложь; это, напротив, должно
