уже и по электронке писал, и сообщения отправлял, и звонил…
— Отец умер, — хрипло произнесла Маруся.
На ее глазах выступили слезы, но она сдерживалась. Мне было одновременно и приятно, что она так переживает мою смерть, и жалко, что дочь так страдает, а я вот он — живой, здоровый, молодой, смотрю на ее слезы и ничего не могу с этим сделать.
Сзади опять охнула Носик и торопливо пролепетала:
— Примите наши соболезнования. Пусть земля ему будет пухом.
— С-спасибо, — кивнула Маруся.
А я продолжил:
— Маруся, а после того как сдадите документы, мы можем немного поговорить? Про вашего отца. Для меня его смерть стала большой неожиданностью и потрясением. Я теперь даже не знаю, что и делать. И как быть со статьей. Материал-то собран и статистически обработан.
— Ну так вы можете опубликовать ее, но имя его указать в черной рамочке, — подсказал кто-то из других соискателей.
Я оглянулся — к нашему разговору прислушивались многие.
Марусе это тоже явно не понравилось. Но она все еще колебалась.
И я добавил:
— Там есть два момента, которые я сам интерпретировать вряд ли смогу. Сергея Николаевича больше нет. Так, может, вы посмотрите и поможете правильно обобщить результаты?
— Я? — удивилась она.
— Ну да! Вы! — торопливо заговорил я. — Сам я не справлюсь. А привлекать чужого человека как-то неэтично по отношению к его памяти. А вы уже кандидат наук, так что всяко лучше меня сориентируетесь.
— Но я же… — задумалась Маруся; видно было, что ей и хочется и колется.
Все-таки я ее воспитал правильно.
Но сейчас мне нужно было побольше ниточек, что связывают нас. Иначе она сдаст документы и навсегда уйдет из моей жизни.
И я добавил:
— Ну конечно, вы должны стать соавтором! Просто обязаны! В память о Сергее Николаевиче! Я думаю… да нет же, просто уверен, что он был бы согласен с моим решением.
— Но…
— Он всегда ставил мне вас в пример! И как врача, и как человека! — горячо произнес я, и Маруся вспыхнула от удовольствия.
Повернула ко мне лицо, и глаза у нее были полны непролитых слез:
— Он говорил обо мне?
Дочь произнесла это таким радостно-неверящим тоном, что у меня аж защемило в груди. Все-таки раньше мы были очень близки, но моя скоропалительная женитьба на Ирине разделила нас, сделала почти чужими. И отца ей явно не хватало.
— Он постоянно о вас говорил! — убежденно ответил я.
— А что именно? — Маруся меня аж за руку схватила, заглядывая в глаза.
— А давайте, после того как сдадим документы, где-нибудь попьем кофе, всего полчасика, это не займет много времени, и я вам в спокойной обстановке все расскажу? — предложил я и добавил: — А еще у меня есть его книжка. Старый учебник по нейрохирургии, который он мне дал поработать. Если хотите, я могу потом отдать вам его.
— Хочу! — радостно вспыхнула Маруся и, поняв, что слишком бурно отреагировала, смущенно добавила: — Понимаете, Сергей, так вышло, что у меня почти ничего от него не осталось на память. Мы в последнее время мало общались. А когда отец умер, его новая жена не дала нам с братом взять хоть что-нибудь из его вещей. Даже фотографии ни одной не оставила! Даже его чашку!
Ну, Ирина! Ну, жаба болотная! Я тебе еще припомню!
От таких новостей я был готов рвать и метать. Но усилием воли взял себя в руки, чтобы на моем лице даже тени эмоций не проступило. И вслух сказал совершенно другое:
— Значит, договорились. Тогда сейчас сдаем документы и идем пить кофе. Там обсудим. И еще обязательно обменяемся электронными почтами и телефонами. Потому что статью нужно сдать вовремя.
— Сроки горят? — деловито спросила Маруся. — И в какой журнал планировали?
— Еще вроде не сильно, но откладывать не стоит, — заметил я и пояснил: — Сергей Николаевич хотел в «Вопросы нейрохирургии». Он сказал, что его там без очереди поставят.
— Первый квартиль, — одобрительно кивнула Маруся, — но требования там, конечно, суровые.
— Так мы же вместе будем, — улыбнулся я, чтобы приободрить дочь.
Тут как раз подошла Марусина очередь сдавать документы, и она вошла в кабинет, где находился отдел аспирантуры и докторантуры.
Мы же остались ждать. И Марина Носик сразу же вцепилась в меня:
— Ты что, бросишь меня сейчас? Я думала, мы в Третьяковскую галерею сходим. Или на Красную площадь. А вечером можно было бы в театр… в «Табакерку».
— Это дочка профессора! — шепотом, чтобы не слышали другие соискатели, ответил я. — Ты что, не понимаешь, что нам с тобой, может, еще сто раз к ней обращаться придется?
— Понимаю, — расстроенно кивнула Носик и шмыгнула носиком.
А я подвел черту под разговором:
— Марина, ты взрослый человек. А у нее только что умер отец. С которым она давно не общалась. А у меня есть его книга с пометками, сделанными его рукой, и недоработанная статья. Как, думаешь, я должен поступить, чтобы было по совести? Как бы ты на моем месте сделала? Поддержала бы человека в горе или пошла в театр?
Мой подход был верным. Я уже успел изучить Носик, и понятие совести и справедливости у нее было гипертрофировано. Чем я и воспользовался. При этом угрызений совести я не испытывал совершенно, ведь на кону стояло общение с дочерью. Единственный шанс от судьбы! И я им воспользуюсь. Профукать нельзя!
Маруся вышла из кабинета буквально через пару минут.
Она улыбалась.
— Я вас жду, — обратилась она ко мне и устроилась у стеночки, уткнувшись в телефон.
— Сережа, тогда иди первым, — предложила справедливая Носик и пропустила меня вперед. А затем, не удержавшись, подчеркнуто грустно добавила: — Мне-то уже спешить некуда.
— Спасибо! — поблагодарил я и торопливо вошел в кабинет.
Это было узкое неудобное помещение, до самого потолка которого высились стеллажи с папками. Их было столько, что я ужаснулся — и как здесь можно хоть что-то найти? Оставшееся пространство заполнили пара письменных столов и многочисленные вазоны в огромных кадках и без оных. Для воздуха и людей места уже не оставалось.
За главным столом сидела очень полная пожилая женщина в очках и с выщипанными в тоненькую ниточку бровями. Поверх пиджака у нее была накинута
