Из шкафчика он извлек пакет с пластиковыми рюмками, неумело разорвал, так, что рюмки оттуда высыпались, и поставил на столе три. Достал буханку черного хлеба, нарезал весь огромным армейским ножом с зазубринами, как у Рэмбо, а потом какое-то время просто стоял с этим ножом в руке, сонный, одеревенелый.
Я вспомнил, как дед привез однажды из командировки две банки икры. Икры было, наверное, полкило. Мы ели икру с белым хлебом и маслом. Зашел дядя Толя, чтобы занять двести рублей. Он стоял в сенях, покачиваясь. Дед ушел искать кошелек, и какое-то время мы провели с дядей Толей вдвоем. «Стол-то богатый. Богатый стол», – повторял дядя Толя сквозь зубы. Взгляд у него был холодный и пристальный. Я держал руку возле ножа. Надо было, наверное, сказать: «Угощайтесь, присаживайтесь» – все же это сосед. Но я ничего не сказал.
– Что еще ты хотел показать? – наконец спросил я у Ильи.
В моем голосе прозвучало что-то такое, что заставило и Илью, и Романа слегка улыбнуться. Улыбка Ильи была мрачной, а улыбка Романа какой-то игривой. Илья поднял рюмку, и мы подняли свои. Из рюмки разило спиртом и ржавчиной. Жидкость была мутно-желтой, и в ней плавало что-то волокнистое. Я выпил половину, в желудке все обожгло, и разум замутился. Я заметил, что в окно поочередно бьются, жужжа, две мухи.
– Нормальный он был мужик, Толик. Хороший, – как будто бы с кем-то споря, заметил отец Роман.
Илья достал телефон – обшарпанный айфон старой модели. Зашел в раздел «Фотопленка» и поманил меня рукой. Роман встал и тоже приблизился.
Я смотрел в испещренный царапинами экран. Илья сделал десять или двенадцать почти одинаковых фотографий белого пакета, лежавшего на полу, возле стула. Илья приблизил фотографию пальцами, и я разобрал на пакете изображение храма, вокруг которого вилась надпись стилизованным под церковно-славянский шрифтом. Я склонил голову и разобрал: «…но жизнь безконченая…». Выше рисунка на пакете была прорезь, что-то вроде окошка.
Я вопросительно посмотрел на Илью.
– Да вот, – Илья сделал паузу. Он не хотел произносить вслух. Почесал щетину и наконец проговорил: – Это отец.
Я посмотрел на Илью непонимающим взглядом.
– Ну мне просто в командировку надо было уехать, – сказал он с раздражением и бросил взгляд на Романа. – Ну и папа остался один на пару недель. Тогда все и случилось. Он был один, лежал на печи. Дней восемь-десять, похоже. Он просто лежал. А печка горячая. Ну и он долго лежал.
Еще несколько раз Илья повторил, что дядя Толя был долго один и что он лежал на печи, но я все так же не понимал.
– Короче, собирали по всему дому нашего Толика, – сказал отец Роман, положив руку мне на плечо. Другую он положил на плечо Илье.
Отец Роман поочередно смотрел то на меня, то на Илью. Взгляд у него стал испытующий. И тут я наконец понял. Хотя на подсознательном уровне я понял все сразу, еще до того, как зашел, но ясно представил ситуацию только сейчас.
В глазах у меня потемнело, и я схватился за спинку стула. Не то чтобы я собирался упасть в обморок, но все же схватился на всякий случай и крепко сжал дерево. «Запах. Так вот он откуда». Я почувствовал привкус желчи во рту и закашлялся. Отец Роман торопливо достал откуда-то из глубин рясы мутный замусоленный шарик. Что-то вроде сгустка смолы.
– Суй в рот поскорее, – отец Роман полез мне в рот мягкими белыми пальцами, и я почувствовал шарик на языке. Похоже, и правда смола.
– Жуй, интенсивней жуй, – наставлял отец Роман. – Это ладан.
Я уселся, сосредоточившись на жевании. Илья и отец Роман угрюмо нависли над головой, как пара деревьев.
– Таким вот образом, – добавил Роман.
Тошнота слегка улеглась, и я почувствовал раздражение. Зачем Илья меня звал, зачем заставил смотреть на пакет и уродливые картины. Зачем я сижу в этом доме, в котором… который только и остается, что сжечь.
Илья снова наполнил рюмки, а отец Роман вдруг стал рассказывать притчу. Она была о блуднице. Некий монах-подвижник обитал в своей келье, стремясь к покою и тишине, но его осаждали женщины. Одна из них, некая Зоя, решилась на спор совратить монаха-анахорета. Однажды она постучалась к нему и, сославшись на холод и дождь, попросила приюта.
– Настолько она была интересной и привлекательной, – заметил Роман, – что монах внутренне решился на грех. Он вышел на улицу, чтобы посмотреть, не идет ли кто. Перед ним оказалась пустыня, которая своим видом напомнила отшельнику, зачем он вообще здесь оказался. Тогда, чтобы совладать с похотью, он стал босыми ногами на горячие угли (видимо, от костра, где готовил еду). Он начал орать от боли, но не сходил с углей. Это увидела блудница Зоя, испугалась, закричала, стала просить прощения у него и у Бога. Она ушла со слезами и сама впоследствии стала не только монахиней, но и святой, прославленной Церковью.
Рассказав эту притчу, Роман замолчал. Мы молчали, держась за опустевшие рюмки. Каким образом эта притча соотносится с жизнью и смертью дяди Толи, со смертью вообще, я не уловил. Илья снова наполнил рюмки. Я перестал жевать ладан, и тошнота постепенно возвращалась. Возникла сюрреалистическая фантазия, что мы сидим внутри дяди Толи, пьем сделанный им самогон в тепле его внутренностей.
– Ну давай, скажи что-нибудь, – обратился ко мне Илья медленным сонным голосом.
Я откинулся на стуле и посмотрел в стену.
– Я и не знал, что твой папа художник, – произнес я и опять замолчал. Нужно было как-то развить эту мысль, найти утешительные слова для Ильи, сказать что-то комплиментарное о дяде Толе, но я не знал, что сказать. Самые банальные слова не приходили в голову. Илья явно ждал продолжения, но я почувствовал, что, даже если он приставит мне к виску пистолет, добрых и утешительных слов у меня не найдется.
– Папа тебя очень любил, – проговорил Илья мрачно. – Со всей душой относился. Помню, всё говорил, мол, погляди на Антона. Книги вон пишет. Книги он уважал. Он так про тебя и говорил: «Вон пошел Человек Книги».
– Книги – это хорошо, – заметил отец Роман. – Но книги бывают разные.
Еще недавно мертвенно-бледное, теперь лицо его горело. Отец Роман проговорил:
– В одном замечательном сказании описан такой случай…
После чего стал рассказывать еще одну историю про монаха, который встретил блудницу – на этот раз на пути в монастырь. Монах стал молиться, и какая-то сила перенесла его к монастырю, за многие километры. Бывают же чудеса!
Две мухи перелетели к другому окну, стуча по стеклу по очереди. После небольшой паузы Роман дотронулся до меня и спросил:
– Ты женат?
Я покачал головой. Он усмехнулся, сказав:
– Ну и правильно.
Илья все сидел и пыхтел, напоминая большого крота. Теперь примерещилось, что я внутри мрачной сказки, где компания насекомоядных зверей пришла навестить впавшего в меланхолию друга.
– Хороший он был мужик, – как будто спохватившись, Роман похлопал Илью по плечу. – Царствие небесное.
Я снова вспомнил про белый пакет с куполами и подумал, что в том, как умер Толик, есть что-то очень для него характерное. Ведь я всегда воспринимал дядю Толю не как человека, а скорее как стихию, от которой невозможно укрыться. Куда бы я ни пошел, в магазин или на прогулку по просеке, непременно встречал дядю Толю. Как огромная паутина, он раскинулся по поселку, был вездесущ и всеведущ, словно Пифия: как будто он заранее знал, когда я выйду из дома и в какой переулок сверну. Захотелось даже поделиться этим соображением с Ильей, но было понятно, что он его не оценит.
Мы сидели в молчании, с опустевшими рюмками и нарезанным хлебом. К хлебу никто не притрагивался. По лицу отца Романа было заметно, что он готов рассказать еще одну притчу о блуднице, но он, видимо, понимал, что это будет не очень уместно. Илья все чего-то ждал от меня, и я не вполне понимал,
