пемолюкс и принялся очищать ванну. Когда ванна заблестела, я вышел на кухню и заварил чай с чувством явного облегчения.
Из окна открывался вид на детский госпиталь. Штор на окнах там практически не было, и я пил чай с шиповником и наблюдал, как дети в больничных пижамах ходят туда-сюда по палатам. В одном окне я заметил крупный аквариум, стоявший в пустой хорошо освещенной комнате. Я долго смотрел на него, не в силах отвести взгляд, пока в этой комнате внезапно не погас свет. Тогда я пошел вымыть чашку, погасил свет у себя и лег спать под открытой форточкой.
Часть вторая. Явления
сон. Ольга Птицева. Рогатый
– Давай я уточню на всякий случай, мало ли что. Ты сказала – несоленый шпик?
Алена замерла с занесенным над телефоном пальцем. В заметки нужно было внести все составные части теста, из которого Ксюша надеялась испечь идеальные блины. Идеальные масленичные блины. Идеальные масленичные блины по рецепту из поваренной книги конца восемнадцатого века. Ох.
– Да, несоленый шпик, – подтвердила Ксюша и скорчила жалостливое лицо. – Пожалуйста, даже не проси объяснить…
– Да я-то что, – Алена уже смеялась. – Я их просто не стану пробовать, и все, а вот экзаменаторам вашим лучше и не знать.
Защита магистерской диссертации по фольклористике была назначена на вторую половину июня, но уже в апреле нужно было пройти репетицию – те же лица в приемной комиссии, тот же невроз. И блины. Ими Ксюша придумала накормить всех желающих, чтобы продемонстрировать возрождение традиционных обрядов в современном мегаполисе не только на словах, но и на самом настоящем деле. Надо только отыскать несоленый шпик…
– Так, – Алена отбросила телефон в сторону. – Это все ужасно любопытно, но у меня задница квадратная. И голова тоже. Надо проветрить. И голову, и задницу. Пошли!
Ксюша тоскливо оглядела стопку распечаток. Алена схватила ее за руку и потянула к себе. Пальцы у нее были тоненькие, но сильные, не вырвешься.
– Ну пойде-о-ом, – она уже канючила. – Там солнце выглянуло, там люди живые ходят.
Широкая Масленица сменила узкую еще в четверг, по всем правилам сегодня начались золовкины посиделки. Но за неимением мужа, а значит, и его сестер, можно было просто дойти до ближайшей ярмарки и посмотреть, как причудливо искажаются обряды, если поставить их на коммерческие рельсы.
– Ладно, пойдем смотреть живых людей, – вздохнула Ксюша, выстраивая маршрут до ближайшей площади, где обещались масленичные гуляния. – Только ряженых.
Алена взвизгнула и понеслась собираться.
Снаружи и правда было солнце. Его прозрачные лучи расходились по сугробам топленым маслом. Ксюша подставила солнцу лицо, зажмурилась. Постояла так, пока Алена стряхивала с машины наваливший за ночь снег.
– Да забей, пусть лежит, все равно ведь пешком пойдем.
– Он сейчас тут полежит два дня, – пыхтела Алена, – а я в понедельник замучаюсь тачку откапывать.
Потом они шли через спальник – даже на двоих снимать квартиру в центре было не по карману, здоровались с проходящими мимо собачками, ловили удивленные взгляды их возрастных хозяев.
– Вот сначала наряжают песиков в костюмчики, а потом удивляются, почему у миллениалов окситоцин шарашит, – хохотала Алена, отвесив очередному мопсу уважительный поклон.
Март выдался морозным. Ксюша старалась дышать через нос, чтобы не простудиться. Болеть было некогда. Гулять, впрочем, тоже. Но идти так по свежему снегу, болтать о ерунде и не пялиться в текст диссертации было отчаянно хорошо. Должно же быть хоть иногда хорошо?
– Там варят глинтвейн! – возвестила Алена и ускорила шаг.
Ярмарка и правда была уже близко. Ксюша слышала возбужденные голоса. Пахло костром, выпечкой и горячим вином. Даже щеки согрелись. Пока Ксюша осматривалась – пестрые лотки с едой, высокий столб, украшенный лоскутными гирляндами, редкие ряженые в рогатых масках завлекают прохожих в хоровод, – Алена уже перебежала дорогу и остановилась у лотка с кастрюлей глинтвейна.
– Кислятина жуткая, – сообщила она, дуя на стаканчик. – Зато горячий.
Пряное вино пощипывало язык, Ксюша отпивала по глотку и глазела по сторонам. Женщина в меховой шапке оттирала сметану с лица мальчишки лет семи. Тот морщился, но послушно стоял, из кулака у него торчал петушок на палочке.
– Ты с икрой или рыбой будешь? – Алена уже толкалась в очереди за блинами. – Надеюсь, тут без шпика готовят…
Из динамика оглушающе хрипела гармошка, в глубине ярмарки затянули песню, Ксюша прислушалась: Агу, вясна! Агу, красна! Пошто ты нам принясла? Масленичная закличка звучала узнаваемо.
– Пойдем скорее! – попросила Ксюша, утягивая Алену от блинов.
На площади, среди смущенных прохожих, кружились ряженые.
– Ой какие! – Алена смотрела с восторгом, на ее темных ресницах блестели капельки талого снега.
– Смотри, – Ксюша махнула в сторону женщины, опоясанной цветастым платком. – Вот та с колокольчиками, собирает людей. А вон тот, – парень в колпаке скомороха отвесил им поклон, – сейчас будет закличкам учить. Остальные соберут людей в хоровод. По сути, это все обряд. И переодевания, и пляски. Все, чтобы обмануть зиму, заманить ее поближе. А потом сжечь.
Алена дернулась, как от хлопка, обернулась почти испуганно.
– Как сжечь?
– Ну, чучело Масленицы сжигают в последний день. Если не сжечь, весна не наступит.
– А, ну да, – Алена улыбнулась. – Что-то я забыла, что предки наши были те еще пироманы.
– Не пироманы, а язычники.
Договорить они не успели. Парень в колпаке возник рядом и потащил их прямо к хороводу.
– Эй, я вообще-то не собиралась… – попыталась отбиться Ксюша, но Алена расхохоталась и побежала в круг.
Ряженая в козьей маске с бубенцами на рогах накинула ей на плечи платок. Алена запахнулась в него. Она была такая красивая в этом снегу, среди ряженых и зевак, что Ксюша засмотрелась, и хоровод начал движение без нее. Девушка в кокошнике, расшитом бисером, протянула Ксюше варежку-ладонь, еще можно было вскочить между незнакомцами, еще можно было отыскать в толкучке Алену, но Ксюша отступила, прислонилась спиной к столбу. Сердце зашлось тревожным стуком. Ксюша вытерла лоб, он чесался от шапки, и стала смотреть, как кружатся внутри хоровода ряженые – барин и купец с бутафорскими бородами, цыганка с пышными маками на юбке, в руках у нее трещотка, а на голове парик с сотней лент. И другие – в звериных масках, рычат и скачут, потешают честную публику. Ксюша достала телефон и принялась снимать, вдруг пригодится.
– Агу, вясна! – пел и кружился хоровод. – Агу, красна!
Движения становились все быстрее, голоса все громче. В горле пересохло, и рука, держащая телефон, начала дрожать. Мимо Ксюши, легонько задев ее, прошел мужчина. Высокий, широкоплечий, в дубленке мехом наружу. Правый рог его маски сгибался спиралью, а левый был отломан. Мужчина прошел через хоровод, как горячий нож через масло, встал внутри круга. Телефон пискнул севшей батареей. Пока Ксюша, чертыхаясь, искала зарядник по карманам рюкзака, хоровод остановился, стихла трещотка в руках у цыганки. Рогатый обошел запыхавшихся гостей, снег скрипел у него под сапогами. Ксюша только подключила телефон к зарядке, а Алена уже стояла в середине круга. Рогатый держал ее за руку, а она улыбалась ему, привстав на носочки. Рогатый что-то говорил ей. И от его слов она улыбалась еще шире.
Ксюша сунула телефон в карман и двинулась к ним, но хоровод рассыпался, началась суета. Цыганка наступила Ксюше на ногу, барышня с козлиной маской толкнула плечом, случайные посетители бездумно заслоняли дорогу. И когда Ксюша добралась до Алены, та уже осталась одна. От нее волнами расходилось тепло.
– Вот это кроссфит, – попыталась улыбнуться Ксюша, вот только губы слушались плохо. – Ты, главное, теперь не простудись.
Алена смотрела мимо нее, прижимала к груди платяной мешочек с вышивкой по краю.
– Это тебе за участие в хороводе вручили?
Алена перевела растерянный взгляд на Ксюшу, потом на мешочек в своих руках. Мотнула головой.
– Да… Кажется, да. Рогатый дал. Сказал, там сушки.
И тряхнула мешочек. Раздался костяной стук. Те самые сушки, наверное.
– Это все символ
