дозвониться до чужой мамы, до полиции и поискового отряда. Хотелось выпить холодный куриный бульон. Ксюша сунула сушку в карман пижамных штанов, поднялась, отряхнулась от золы, тонким слоем засыпавшей весь пол.
– Гадина рогатая, – заключила Ксюша и пошла собираться на ярмарку.
Пока она шла, стремительно темнело. А день только начался. Агу, вясна, агу, красна, пошто ты нам принясла? Ноги вязли в снежной каше, мимо проходили закутанные люди, прятали в шарфы лица, толкали с силой, не давали пройти. Ксюша не смотрела по сторонам, она даже глаза закрыла, чтобы не видеть эту несвоевременную темень. Закличка вела ее мимо двух «Пятерочек», одной мусорки, трех пунктов СДЭКа. Закличка вела ее по пешеходным переходам, тротуарам и лестницам. Закличка обогнула бар, в котором Алена брала сухой коктейль на джине, и ресторан, где Алене готовили пасту с пятью видами сыра. Закличка звала. Кликала, как и было задумано давным-давно. Агу, вясна, агу, красна, пошто ты нам принясла?
На площади горели костры. Ксюша почувствовала их жар, стянула с рук варежки, сунула шапку поглубже в карман. Воздух сгустился, он пах растопленной печью, тлеющими дровами, горячей сковородкой и вишневой настойкой, влажным мехом и разгоряченным телом. Пах праздником – жарким, духмяным, опасным. Пах скорой бедой.
Ксюша обошла ярмарку по кругу. Ряженые были повсюду. Их маски скрывали лица, но сквозь прорези блестели хмельные глаза. Ксюша вертела головой в поисках Рогатого. Но рога теперь были у каждого, кто раскатисто хохотал, свистел в дуделки и колотил трещоткой. Голову вело невыпитым, желудок требовал горячего блина со сметаной, а в кармане, как назло, не было ничего, кроме последней сушки.
– Найди Рогатого, – напомнила себе Ксюша. – Найди Алену.
Хоровод, безудержно кружащийся в центре площади, с хохотом распался, и в образовавшейся пустоте тут же начался кулачный бой. Парень в косматой маске медведя скинул тулуп, вынырнул из рубахи и остался стоять, упершись кулаками в бока. Редкие снежинки падали на его обнаженные плечи и таяли там. Ксюша видела это с удивительной четкостью. Видела и не могла отвести глаз. Вот медведю свистят и топают, он кланяется до земли, а когда поднимает взгляд, то навстречу ему выходит Рогатый. Рубаха на нем расстегнута, звенит колокольчик на бычьем роге. Ряженые поют: А мы старых стариков променяем на быков, а мы старых стариков променяем на быков, а мы старых стариков променяем на быков. И Ксюша поет вместе с ними, хотя такую закличку и не слышала еще, и не знала о ней, нужно будет добавить, вот только куда? Она же точно куда-то должна ее добавить, но ничего уже не помнит, ничего уже не знает. И не хочет знать, пока двое на площади сходятся в кулачном бою, и хохочут, и бьют друг друга вполсилы, и Рогатый валит Медведя почти сразу, а другие ряженые вопят и бросают в него снежки, а тот ловит один и отправляет себе прямо в раззявленную звериную пасть.
Ксюша вырвала себя из морока усилием, которое почувствовала всею собой, даже в животе заныло. Ряженые рассыпались по площади, забренчала балалайка, разгорелись огни.
– Найди Алену, – шептала Ксюша, опускаясь прямо на снег. – Найди Рогатого…
Мороз царапал разгоряченные щеки, ныла спина. Ксюши привалилась к столбу, обвитому красными лентами. Нельзя засыпать, нельзя засыпать, найти Алену, найти Рогатого.
– А чего меня искать? – раздалось сразу отовсюду.
Рогатый возник рядом, уселся, завалившись на Ксюшу раскаленным боком. Бычья маска скалилась нарисованным ртом.
– Где Алена? – выпалила Ксюша и даже за рукав его схватила, чтобы он не исчез.
Рогатый расхохотался так, что колокольчики зашлись переливом.
– Так ты за ней пришла? К столбу целовальному? Или за мной?
Он все хохотал и хохотал, и морда его, и рога его, и тело под распахнутой рубахой становились все ближе к Ксюше, все жарче к ней. И пахло то ли горячим молоком, то ли сухим сеном. И хотелось погреть руки под этой рубахой, пропитаться этим запахом, прижаться губами – быстро-быстро, незаметно почти, прямо к нарисованной пасти. Пламя из сна вспыхнуло в животе, расползлось по телу, Ксюше стало жарко до озноба, как в лихорадке. Она подалась к Рогатому, кончиками пальцев огладила дурацкую маску, потянула на себя – снимай скорее. Рогатый по-бычьи фыркнул, мотнул головой.
– А мы старых стариков променяем на быков, – прошептал он.
И маска на нем обратилась звериной мордой. Жесткая щетина оцарапала пальцы. Ксюша отпрянула, завалилась на снег, отползла, барахтаясь, как раздавленный жук. Поднялась на четвереньки, задохнулась собственным страхом, кое-как вскочила и побежала, не видя дороги. А Рогатый все хохотал и хохотал ей вослед.
Ксюша сгребала снег ладонями и прижимала его к щекам. Снег таял, оставляя на руках черные разводы. Все вокруг покрылось сажей. Воздух пах растопленной баней, воздух пах скорым огнем. За спиной у Ксюши сновали ряженые со звериными лицами. Они тащили связки поленьев, сухие ветки и вязанки хвороста. Они собирали исполинский костер в центре площади прямо там, где стоял целовальный столб. Ксюша старалась на него не смотреть. Жар, вспыхнувший было в ней, опал, оставив после себя жгучий стыд. Рогатого ты, допустим, нашла. А вот от Алены ни слуху ни духу. Только время потеряла, надо в полицию звонить, надо чужой маме звонить. Делать что-то надо, пока ты бэд-трип ловишь, дура ты дурацкая…
– Чего стоишь? – цыганка выскользнула из темноты и потащила Ксюшу за собой. – Сейчас начнется!.. – И запела громко и ясно: – А мы Масляницу провожали-провожали, дорогую свою потеряли-потеряли, а мы ямочку на ней притоптали-притоптали…
Ряженые подхватили песню, закачалось цветастое полотно их платков, подолов и рубах. Ксюшу подхватило общим движением, и вот она стоит у самого костра, а внутри у нее щиплет всешняя тоска.
– Лежи, Масляница, весь годочек – весь годочек, уж ты, Масляница, кривошейка-кривошейка, мы тебя хорошенько-хорошенько…
Двое парней с бараньими рогами привязали к целовальному костру чучело в дубленке, вывернутой наружу. Ленты трепал поднявшийся ветер. Через толпу к костру медленно вышагивал Рогатый. Факел в его руках трещал и плевался искрами.
– Ой ты, Масляница, обманщица! – затянули ряженые и Ксюша вместе с ними. – Обманула, провела! Нагуляться не дала! Ой ты, обманщица, ой ты!..
Ксюша бы пела еще, громче и звонче, но чучело у столба болезненно рванулось, запуталось в лентах и снова обвисло. За рогатой маской с зашитым ртом не разглядеть было лица, но волосы – спутанные кудри, запорошенные снегом, – выбились из-под шапки. Невозможно было не узнать их. Мучительно было узнавать.
– Алена!.. – вырвалось у Ксюши.
Цыганка зыркнула на нее гневно, но песню не оборвала.
– Ой ты, Масляница, ой, обманщица! – голосили вокруг, а Рогатый шел через толпу и нес факел.
Ему оставалась пара шагов. Один взмах могучей руки – и чучело на масленичном костре вспыхнет. Только искры поднимутся к небу.
Ксюша беспомощно огляделась – звериные морды ряженых неотрывно следили за Рогатым, сунула руку в карман: вдруг успеет дозвониться? Но кому? Куда? Не чужой же матери? Вместо телефона в кармане лежала забытая сушка. Ксюша вытащила ее, взвесила на ладони. Поднесла к лицу и глянула сквозь нее прямо на Рогатого. Тот сбился с шага. Обернулся на Ксюшу и застыл, как завороженный. Она рванула к столбу раньше, чем подумала, что нужно бежать.
Перепрыгнула через связку хвороста, приставленную для розжига. Рванула узел лент, освободила ледяные руки Алены, и они бессильно опали. Рогатый же скинул внезапный морок и заспешил к костру, размахивая факелом. Алена смотрела на него через толпу, и глаза ее заволокло снежной крошкой. Ксюша подхватила безвольную руку Алены, прижала к своей щеке.
– Ой ты, Масляница! Ой ты, обманщица! – все громче пела толпа. – Обманула! Провела! Ой ты, Масляница!..
Ксюша закрыла собой Алену, сжала кулаки. Во вспотевшей ладони недовольно хрустнула сушка. Ксюша вдохнула поглубже и надела ее на тонкий палец Алены. Сушка ловко скользнула по замерзшей коже. Алена вздрогнула всем телом, сонно потерла глаза свободной рукой.
– Ты чего?.. – спросила она.
Ксюша сжала ее
