уж тем более день рождения. И я улыбаюсь через силу. Может быть, благодаря этому и сердце перестанет обливаться слезами.
Мия
Кайл едет по грунтовой дороге, ведущей к ресторану, и наконец паркуется в тени осины, а я продолжаю снимать все подряд: белую таверну с синими деревянными ставнями; два огромных глиняных кувшина по обе стороны резной входной двери; листья осины, мерцающие серебром в потоке солнечного света; старую ветряную мельницу с белым цилиндрическим основанием и черной конической крышей. Я словно перенеслась в другую эпоху, в другой мир ― в тот мир, из которого сделаны грезы.
Я бы с удовольствием провела остаток дня, фотографируя, ловя моменты, запечатлевая красоту. Так я познакомилась с Ноа. Пару лет назад мы посещали один и тот же местный клуб фотографии. Ноа был действительно хорошим человеком. Он знал, как увидеть что-то особенное в людях, в местах, даже в обычных вещах. Мы спланировали эту поездку до мельчайших деталей ― за исключением его смерти. Кайл глушит двигатель, но не выходит из машины. Он открывает окно, впуская ветерок, и смотрит прямо перед собой. Возможно, это его способ сказать мне, что ему нужно побыть одному.
– Я зайду и закажу что-нибудь, хорошо? ― как можно мягче говорю я. ― Что ты любишь? Предпочтения? Может, ты придерживаешься какой-то особенной диеты? Аллергия? Непереносимость чего-либо?
– Да. Аллергия на эту поездку.
Что ж, по крайней мере он начал шутить.
Внутри ресторан еще уютнее, чем снаружи. Ноа бы здесь понравилось. На темных деревянных балках висят целые вяленые окорока. С одной стороны, рядом со входом, выставлены сыры, очень аппетитные на вид. В обеденной зоне шумно: люди общаются и с удовольствием едят за простыми деревянными столами, покрытыми сине-белыми клетчатыми скатертями. Но больше всего меня поражает запах этого места. Я не знаю, что это такое, ― наверное, смесь запахов сыров различных сортов, ветчины и блюд, которые подают в этом ресторане. Что бы это ни было, рот у меня мгновенно заполняется слюной.
Я подхожу к барной стойке и беру заламинированное меню. На одной стороне написано Raciones, а на другой ― Bocadillos. Дверь ресторана открывается. Это Кайл. Мое сердце прыгает от радости. Я верю, что это место, с его людьми, теплом, вкусными запахами, не оставит его равнодушным, вызовет у него хоть какую-то реакцию и выманит его из скорлупы, пусть даже на время. Но он проходит мимо меня, как будто меня здесь нет, и направляется к туалетам в задней части зала, и я понимаю, что мне придется нелегко. Я готова отдать весь мир за то, чтобы узнать, о чем он думает, какие слова я должна ему сказать, как я могу ему помочь. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за дверью мужского туалета.
За барной стойкой, в дальнем ее конце, стоят семь-восемь официантов, все в черных брюках и белых рубашках с короткими рукавами. Кто-то из них готовит кофе, кто-то подает пиво, кто-то с головокружительной скоростью вбегает и выбегает из кухни, неся тарелки к столикам и обратно.
Я ложусь грудью на барную стойку, поднимаю руку, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. Наверное, я делаю что-то не так, потому что никто не обращает на меня внимания.
– Извините, ― говорю я и машу рукой одному из официантов.
Ноль реакции.
– Будьте добры, ― теперь я обращаюсь к тому, кто повыше ростом.
Безрезультатно. Очевидно, такой подход не работает, поэтому я сажусь на один из табуретов и, подняв руки вверх, кричу:
– Простите, пожалуйста!
Самый молодой официант, с короткими волосами ежиком, поворачивается и улыбается мне.
– Americana, no?[3]
– Ну да, да… Неважно, можно мне два сэндвича с копченой ветчиной и сыром, пожалуйста?
Этот сэндвич стоит под номером пять в моем списке того, что нужно попробовать в Испании.
– Marchando[4], ― говорит он, усмехаясь. Поворачивается к двери в кухню и кричит: ― Dos bocatas, Tere; de jamón y queso[5].
Затем снова обращается ко мне:
– Что-нибудь попить?
– Да, воды, пожалуйста, и есть ли у вас торт Сантьяго?
Он приподнимает одну бровь.
– Нет, сеньорита, вы в Ла-Манче. Т arta de Santiago готовят на севере, в Галисии, по-моему. Но у нас есть лимонный пирог, который готовит моя мама.
Он наклоняется ко мне, словно собираясь поделиться важным секретом.
– По этому рецепту наша семья готовит лимонный пирог уже триста лет.
– Понятно, ― хихикаю я в ответ. ― Ну, если вы не боитесь, что я украду ваш рецепт и продам его американской сети ресторанов, я с удовольствием попробую этот пирог.
Официант смеется и идет к холодильнику в другом конце бара. Пользуясь случаем, быстро щелкаю бочки с вином, резную деревянную дверь с железным замком в форме сердца, фотографии тореадоров в рамках, людей вокруг меня и стоящую в углу классическую гитару. Затем навожу камеру на официантов. Один из них смотрит на меня, толкает локтем коллегу, говорит что-то по-испански, но я не могу разобрать, что именно. И вдруг они все принимают смешные позы. Мне становится весело, и я делаю как можно больше снимков, пока официантам не приходится вернуться к работе.
Коротко стриженный официант приносит мне лимонный пирог. Пирог выглядит так аппетитно, что я не могу удержаться ― и фоткаю и его тоже. Сверху он покрыт маленькими волнами безе, а желтый крем под ним издает такой притягательный цитрусовый запах, что у меня слюнки текут. Не уверена, что мне хватит силы воли остановиться на одном кусочке.
При взгляде на пирог меня снова охватывает желание заплакать, но я сдерживаюсь. Я злюсь, хотя и не показываю этого. Вот и еще один мой день рождения, и я задаюсь вопросом, есть ли на свете кто-нибудь, кому я действительно небезразлична. Нет, сейчас я по этой накатанной дороге в своей голове не пойду. Делаю зум, чтобы запечатлеть каждую деталь пирога, и чувствую, что кто-то подходит ко мне с левой стороны. Я быстро поворачиваюсь, все еще смотря на мир через камеру, и натыкаюсь на увеличенное лицо Кайла Неистового. Упс.
Кайл
Невероятно! Я оставил ее одну всего на минуту, а она успела перезнакомиться с половиной официантов. А теперь она снимает меня этой старой камерой, которую не выпускает из рук ни на секунду, даже чтобы сходить в туалет. Я прикрываю объектив рукой ― кто знает, что она планирует делать со всеми этими снимками?
Если я сейчас же не заброшу что-нибудь в желудок, то
