потеряю сознание, поэтому, когда официант подходит к нам с парой сэндвичей и бутылкой воды, мой живот бурно выражает свой восторг. Мия достает из своего кошелька купюру, а я прошу у коротко стриженного официанта что-нибудь посерьезнее, чтобы запить сэндвич.
– Стакан апельсинового сока, ― говорю я.
Официант улыбается и отвечает:
– Извините, соковыжималка сломалась, но у нас есть мосто, если хотите.
Я понятия не имею, что это такое, но киваю.
– И даже «пожалуйста» или «спасибо» ему не скажешь? ― укоряюще шепчет Мия.
Я слишком голоден, чтобы отвечать. Хватаю один из сэндвичей, как будто он последний в моей жизни, и откусываю огромный кусок. Мия неторопливо берет свой сэндвич.
– Я страшно хочу есть, ― говорит она и широко открывает рот.
Она поднимает сэндвич, два ломтика хрустящего хлеба слегка расходятся, и я вижу очередное доказательство ее патологической лживости ― пару кусочков вяленой ветчины.
– Ты же вегетарианка вроде? ― говорю я.
Она замирает с открытым ртом и смотрит на меня.
– Господи, ― бормочу я. ― Хоть что-нибудь из того, что ты говоришь, хоть когда-нибудь лежало рядом с правдой?
Она кладет сэндвич обратно на тарелку.
– Ну, это зависит от того, с кем я разговариваю. И нет, я не вегетарианка, но я ем только тех животных, чья жизнь не была сплошным страданием ради нашего минутного удовольствия. Ты когда-нибудь задумывался, сколько ты ешь мяса тех животных, которые каждый миг своей короткой жизни провели в тесных клетках, в неволе?
И, не дав мне даже рта раскрыть, чего я, впрочем, и не собирался делать, она продолжает:
– Но ты можешь себе это представить, а если не можешь, то я объясню: я не пытаюсь читать лекции тебе, да и никому не читаю их, ― но дело в том, что люди не хотят слышать правду. К твоему сведению, это настоящая иберийская ветчина, а иберийские свиньи проводят жизнь, свободно гуляя на пастбищах центральной Испании. Так написано в моем путеводителе.
Я уже сыт по горло ее странными и бесконечными разглагольствованиями, поэтому не отвечаю. Вместо этого я вгрызаюсь в сэндвич в ожидании своего напитка. У меня нет настроения вести светскую беседу, поэтому я сосредоточиваю внимание на коллекции винных бутылок, выставленной на полках у стены. Рядом с полками находится зеркало, в котором отражается Мия, кусающая свой сэндвич. Она закрывает глаза и жует очень медленно, как будто смакует что-то божественное. Она в самом деле ест так чувственно, словно она на вершине блаженства во всех смыслах этого выражения.
Я уделяю некоторое внимание своему сэндвичу. Надо заметить, пахнет он довольно приятно. Я откусываю еще один большой кусок и жую медленнее, наслаждаясь вкусом и текстурой. Я подношу сэндвич к носу и вдыхаю его аромат. Стоп! Что это, черт возьми, я делаю? Только не говорите, что стиль поведения Мии заразен. Я ищу в карманах купюру в десять евро. Они синие или красные? Мия кладет свою руку на мою.
– Я же говорила тебе, еда за мой счет.
И снова от ее прикосновения у меня по телу бегут мурашки, но в этот раз их гораздо больше. Что со мной не так? Как только официант приносит мое мосто, сразу же покидаю ресторан, чтобы не растерять те жалкие крупицы здравого смысла, которые у меня еще остались. Я выхожу на улицу, держа пальцы растопыренными, как будто они коснулись чего-то очень ядовитого.
Я доедаю сэндвич, стоя как можно дальше от нашего побитого жизнью фургона, расписанного хипповскими цветочками. Вибрирует мобильник. Это сообщение от мамы ― она спрашивает, как проходит путешествие. Я разрываюсь между желанием послать ей фотографию фургона и позволить ей сделать собственные выводы, или все же солгать ради ее собственного спокойствия. Выбираю второе и отправляю три эмодзи: большой палец вверх, поцелуй и голубое сердечко.
Смотрю на часы. Сейчас почти три часа дня, и, согласно навигатору, нам ехать еще два часа. Я даже не посмотрел, куда мы вообще направляемся. Единственное, чего я сейчас хочу, ― добраться до места и лечь спать (и, если повезет, больше никогда не просыпаться). Одним глотком осушаю свой стакан и возвращаюсь в ресторан за Мией.
И как только я переступаю порог, судьба отвешивает мне пощечину, вполне заслуженную. Мия одиноко сидит на высоком табурете у барной стойки. Она сгорбилась над куском пирога. Перед ней мерцает одна-единственная праздничная свеча, такая же унылая, как и сама именинница. Мия вроде что-то напевает. Я подхожу ближе, так, чтобы она меня не заметила, и прислушиваюсь.
– С днем рождения, дорогая Амелия, ― тихо поет она дрожащим голосом. ― С днем рождения меня.
Я словно прирастаю к полу. Она выглядит такой хрупкой, такой одинокой. Я вижу ее лицо в зеркале. В ее глазах блестят слезы, накопившиеся за всю жизнь, и эта плотина готова вот-вот прорваться. Ее миниатюрное тело напоминает минное поле, которое непрерывно, год за годом засеивали минами. Меня как ножом пронзает: на Мию сейчас невыносимо больно смотреть. Я сам готов разрыдаться. До этого момента я никогда по-настоящему не смотрел на нее; я видел ее только сквозь завесу собственной ярости. Медленно отступаю, как будто от малейшего шума она может рассыпаться, как будто любое движение разобьет тонкую стеклянную сферу, которая отгораживает ее от внешнего мира. Я стою уже в дверях, когда она задувает свечу, и я слышу ее голос:
– С днем рождения, Амелия.
За всю свою жизнь я не слышал, чтобы эти четыре слова произносились более подавленным, более страдальческим тоном. Это слова не девочки, а немолодого уже человека, чья душа слишком устала, чтобы продолжать борьбу, человека, чье сердце слишком измучено, чтобы продолжать биться.
Опустошенный, не в силах пошевелиться, я стою снаружи и смотрю, как за мной захлопывается дверь. И все же я ощущаю проблеск какого-то нового чувства, зарождающегося в самом дальнем уголке моего сердца. Господи, как так вышло, что мои собственные страдания сделали меня настолько глухим к чужой боли? Я же не такой, черт побери. Совсем не такой.
Мия
Я открываю глаза ― голова как в тумане. И хотя я не могу сообразить, как очутилась здесь, я смутно припоминаю, что выпила одну из своих таблеток, которые принимаю, когда становится тяжело. Они всегда вырубают меня. Я сижу на пассажирском месте, подтянув колени на сиденье и прислонившись головой к спинке кресла. В окне передо мной проносятся окрестные пейзажи. Наконец я вспоминаю наше путешествие, фургон, ресторан и Кайла. Кайл! Я вышла из ресторана и обнаружила его спящим на водительском
