в архивах и изучать исторические события, чем самому испытывать на себе их тяжесть.
* * *
…В тот день, когда после загородной экскурсии мы подходили к ее дому, я — в который раз — признался панне Ирене в любви. Затем спросил, нельзя ли зайти к ней с официальным визитом? Ее мать меня совершенно не знала.
Панна Ирена пытливо посмотрела мне в глаза.
— Мы испытали столько зла от людей, что мамочка избегает новых знакомств. Кроме того, у нас живут дальние родственники и в квартире очень тесно. Но я попытаюсь убедить маму, что вы не такой как все, что вы поэт и вообще не от мира сего. Приходите завтра пополудни. Развлечете ее, а то, знаете, с того дня, как забрали папу она ходит, точно неприкаянная.
Панна Ирена опять горько скривила губки, словно собираясь заплакать.
— Ему дали всего пять минут на сборы. Подгоняли прикладами: «Лос, лос!» Грузовик — «буда», куда его втолкнули, уже был поло арестованными, и у всех лица были белые, как у мертвецов. На улице собралась толпа зевак, точно слетелся рой мух, почуя падаль. Мы с мамочкой смотрели в окно, плакали, но ничего не могли поделать. Хотелось кричать, звать на помощь, но мы знали, что никто не может помочь. Вслед за грузовиком ехал автомобиль с гестаповцами. Из их машины во все стороны торчали дула автоматов-распылячей. У солдат были равнодушные, похожие одно на другое лица. Казалось, что в гестаповском автомобиле засело какое-то многоголовое зеленое чудовище — паук не паук, спрут не спрут — и шевелит стальными щупальцами-дулами. С тех пор меня мутит от одного вида зеленых мундиров. Мне кажется, что от них несет мертвечиной.
В окнах «кавярни», мимо которой мы проходили, мелькали завитые по последней моде головки дам, разодевшихся в свои лучшие наряды. Мужчины щеголяли в длинных, как раз входивших в моду пиджаках. Официанты в белых кителях носились с подносами. Там веселились удачливые торговцы, чернорыночники, военные миллионеры. Где-то раздавались глухие хлопки и нельзя было разобрать, стреляют ли это в гетто, или хлопают пробки от шампанского в ресторанах.
Прощаясь с панной Иреной на лестнице, я нагнулся и поцеловал ее в горячие мягкие губки.
— Кохам тебе, — шепнул я. — Люблю тебя!
— Ах, не надо, — ответила она, обжигая мне губы ответным поцелуем. — Значит, до завтра!
Домой я возвращался бегом. Приближался полицейский час и в лиловых сумерках по улицам мчались очертя голову велосипедисты, извозчики, рикши. Запыхавшись, бежали запоздавшие пешеходы. На поворотах визжали трамваи с гроздьями пассажиров, повисших на подножках. Вдали, над гетто стояло багровое зарево и на небосклоне нависли черные дымовые тучи, точно надвигалась гроза.
А я летел, точно на крыльях, смеясь и радостно посвистывая. На душе у меня пело от счастья.
* * *
На следующий день в городе опять было тревожно. Ходили слухи об арестах и облавах. То и дело выли сирены полицейских машин и по улицам мчались «буды» в сопровождении гестаповцев на мотоциклах. Говорили, что ищут скрывающихся евреев и хватают молодых людей для отправки на работу в Германию.
А я радостно и легко, как иногда бывает в снах молодости, когда летишь над землей, легкомысленно скользил по тротуарам, бродил по аллеям парка в Лазенках, вдыхал пьянящий запах весны и мучительно подбирал рифмы для поэмы о панне Ирене.
Затем, переписав поэму набело — в ней было все как полагается: о мае, цветах, любви. — я бережно свернул лист бумаги в рулон и, перевязав его розовой тесемкой, выдернутой из занавески, отправился в город с твердым намерением сегодня же сделать панне Ирене предложение.
Сойдя с трамвая возле Мокотовской, я сразу почувствовал, что здесь творится что-то неладное. Прохожие жались к стенам домов, сворачивали поспешно в переулки, или ныряли в подворотни. Мимо нас мчались с воем жандармские машины, трещали мотоциклеты. Первым проехал ощетинившийся «распылителями» легковой автомобиль с безликими фигурами в зеленых мундирах и глубоко надвинутых на глаза шлемах. Действительно, ни дать ни взять, какое-то гадкое многоголовое чудовище — паук не паук, полип не полип — выехало на охоту за людьми. Затем прогудела шмелем пустая «буда», а за ней с треском и лязгом промчались два мотоциклиста. На них были зеленые резиновые плащи, точно ожидался дождь, и они боялись промокнуть.
— Слава Богу, пронесло, — сказал кто-то в подворотне, куда я спрятался вместе с другими прохожими. — Интересно, куда это их несет нелегкая?
— Свернули в Мокотовскую, — с облегчением объявил другой. — Можем идти.
Когда я вышел из подворотни, вокруг господствовало кажущееся спокойствие. Улица была залита солнечным светом и в зеленой листве расцветших каштанов радостно чирикали воробышки. Однако, в воздухе чувствовалось напряжение. На углу Мокотовской мне загородила дорогу толпа зевак. «Ах, какая досада, — подумал я. — Видно, опять что-то произошло. И надо же, чтобы как раз сегодня».
Протолкавшись сквозь толпу, я замер от неожиданности. Перед домом, где проживала панна Ирена, стояли только-что проехавшие жандармские машины. Многоголовое зеленое чудище вылезло из автомобиля, расползлось по тротуарам, залезло щупальцами в дом, кого-то там нащупывая, что-то вынюхивая.
— Ищут скрывающихся там евреев, — объяснил кто-то в толпе зевак равнодушным тоном радиокомментатора, передающего новости. — Как обычно, проверяют квартиру за квартирой, комнату за комнатой…
«А как же тогда панна Ирена? — подумал я, не подозревая ничего плохого. — Снова ее напугают, бедняжку».
Тут я увидел в двух шагах перед собой моего парикмахера и поставщика мыла — пана Весоловского. Редкие перышки волос топорщились у него на голове, как у взъерошенного воробья.
Я дернул его за рукав халата.
— А, это вы, пан поэт? — он растерянно глядел на меня. — Подумайте: облава. В нашем доме облава. Вот несчастье! Евреечку вашу забирают.
— Как?.. Ка… какую евреечку? — пролепетал я, вдруг похолодев.
— Да панну Ирену с матерью… И всех, кто у них прятался из гетто.
Я еще не понимал, вернее, отказывался понимать. Да разве это возможно, чтобы панна Ирена, милая нежная панна Ирена попалась таки в лапы зеленого чудовища, которого она так боялась?
— «Фольксдойчи» донесли, которые у нас в доме, — сообщил пан Весоловский, понижая голос. — Вот сволочи! А жалко панну Ирену. Ведь я ей помогал. Тоже ведь мог попасться…
Яркие солнечные лучи, отражаясь в стеклах окон, невыносимо режут глаза. Стою, точно оглушенный обухом и машинально тереблю рулон со стихами, не в состоянии осознать страшную правду.
— Нашли. Ведут, — бесстрастным голосом сообщил неизвестный комментатор.
Все заволновались, стали вытягивать шеи, чтобы лучше рассмотреть, кого там ведут.
Было видно, как из подворотни вышли два солдата, волоча под руки пожилую даму
