от неожиданности: на пороге стоял Василий Иванович, выбритый, улыбающийся, с цветочком в петлице пиджака.
— Василий Иванович! — радостно воскликнула она. — Какими судьбами? Вот так сюрприз!
— По вам соскучился, — обрадовался он, целуя ей руку. — С повстанцами мне не по дороге, так я решил махнуть в Италию к союзникам. Попросту взял и вылез из погреба, в котором сидел, и через линию фронта поплелся прямо на запад. Конечно, по мне стреляли, но, как видите, не попали. А еще стрелки называются.
— И слава Богу! Везет же вам, Василий Иванович!
Люля быстро накрыла на стол, заварила кофе «ерзац» и открыла припасенную коробку с маринованными моллюсками. Сорокин поставил на стол бутылку токайского.
— Да, везет, — он горько улыбнулся. — Это какое-то дьявольское счастье. Знаете, Люля, в погреб, где мы прятались в начале восстания, попала немецкая мина. Все там были убиты или ранены, только меня одного мина миновала. Что это по — вашему, как не фатум, рок, по-видимому преследующий всех, с кем мне приходится общаться. Дошло до того, что я боюсь больше за других, чем за себя. Боюсь даже подумать о том, чтобы с кем-либо связать свою судьбу.
Сорокин выразительно взглянул на Люлю.
— Да полно, Василий Иванович, — сказала Люля, накладывая ему моллюсков и делая вид, что не понимает намека. — Это все предрассудки, чертово наваждение. Попробуйте наши военные консервы и не вдавайтесь в мистику. Это ничего, что моллюски хрустят на зубах — в них попадаются песчинки. И забудьте о своих опасениях. В жизни ничто не предопределено. Бывают лишь счастливые и несчастливые стечения обстоятельств. А вы говорите — рок! Фатум! Уверяю вас — нет никакого рока.
За неимением рюмок гость налил вина в чашки и чокнулся с Люлей.
— Может быть вы и правы, — повеселел Сорокин. — Вашими устами да мед бы пить. С вами, Люля, я прямо оживаю и даже готов ради вас перестать верить в предназначение.
— Вот и хорошо. Знаете что? Плюньте на Италию и союзников, и оставайтесь в Вене, — выпалила Люля. — Мне будет веселее. А то уж очень тоскливо здесь без старых друзей.
— Вы это серьезно? Мне же страстно хочется быть возле вас, Люля. Давайте, забудем о военных ужасах и проведем сегодняшний день беззаботно, как двое детей на каникулах.
— Так за чем дело стало? У меня сегодня свободный день. Давайте, махнем на Пратер!
Несмотря на военное время увеселительные заведения Пратера работали на всех парах. Павильоны кишели разношерстной публикой. Карусели, за исключением «Гигантского колеса», вертелись без перерыва. С визгом и хохотом на них кружились отпускные солдаты со своими Гретхенами, иностранные рабочие, даже беженцы. Изо всех углов доносился смех и гам. Люди хотели веселиться и забыться. Кто знает, может быть завтра уже будет не до смеха.
Взявшись за руки как дети, Люля и Василий Иванович бегали из павильона в павильон, смотрели фокусы и стреляли в тирах по мишеням, изображавшим комиссаров с красными звездами на шапках-ушанках. На «Американской горке» они как сумасшедшие носились в вагонетке вверх и вниз. Люля визжала от восторга, а Василий Иванович, млея от счастья, крепко держал ее в своих объятиях. Проплывая на лодочке через Туннель любви, он все собирался ее поцеловать — она, кажется, тоже ждала этого — но, пока он раздумывал, будет ли это благородно с его стороны, лодочка выплывала из туннеля, и их уже торопили освободить место для следующей пары.
Зато потом, когда он провожал ее домой, она, прощаясь, сама закинула ему руки на шею и крепко поцеловала его в губы.
— Ты никуда не уедешь? Не оставишь меня? Правда, милый?
— Нет, не уеду теперь, Люленька. Не могу жить без тебя.
И он осыпал поцелуями ее лицо, шею, волосы.
В свою гостиницу Сорокин возвращался как на крыльях. «Любит любит… — шумело у него в голове. — Ну и счастливчик же я! Теперь кончатся мои мытарства, женюсь, останусь пока в Вене, а потом, когда война кончится, мы оба вернемся в Варшаву. Как оно будет прекрасно! Лишь бы только судьба опять не сыграла мной злой шутки… Лишь бы рок пощадил Люлю. Нет! Нет! Все это предрассудки, мистика. Нет никакого рока».
Гостиница, где он остановился, называлась «Карлсгоф» и найти ее было нетрудно. Это было старинное трехэтажное зданьице с расписными стенами. Напротив него росло единственное на улице каштановое дерево.
Хозяин гостиницы — герр Шлицль, сдавший ему сегодня утром комнатушку за пачку сигарет, носил пушистые бакенбарды и был похож на последнего кайзера Франц-Иосифа. Рядом с ним за конторкой сидела маленькая девочка в кудряшках и локончиках и рассматривала картинки в журнале.
— Моя внучка, — с гордостью сообщил герр Шлицль. — Кэтти, скажи дяде «гутен абенд!»
— Гут-абен, — нехотя пробормотала девочка, не отрывая глаз от журнала.
Сорокин погладил ее по кудряшкам.
— У нее точно такие же пушистые волосы, какие были у моей Кати.
— У вас есть дочь? — спросил хозяин.
— Была, — вздохнул Василий Иванович. — Убило бомбой в начале войны.
Герр Шлицль грустно покивал головой.
— Это ужасная война, не правда ли? Бросают бомбы на женщин и детей. По-моему, человечество катится к своей гибели. Видно — это судьба, рок.
«Типун тебе на язык, — подумал Сорокин. — Нет никакого рока. Есть лишь счастливые и несчастливые стечения обстоятельств».
Вслух же он спросил, где тут можно выпить пива. Ему хотелось посидеть спокойно, собраться с мыслями, продумать еще раз случившееся.
Оказалось, что «бирхалле» находится сейчас же за углом и еще открыта в это время.
В пивнушке было темновато, уютно. За столами сидели рядышком старики-завсегдатаи, попыхивая трубками с длинными выгнутыми чубуками. Грудастые девки метались по залу, разнося на подносах кружки пенящегося пива. Едва Сорокин уселся за стол, как вдруг, точно стая голодных волков, на дворе завыли сирены.
Подавальщицы стали поспешно собирать с посетителей плату за выпитое пиво и предложили всем спуститься в погреб.
Часа два просидел Сорокин в убежище, погруженный в сладкие мечты. Снаружи доносились разрывы бомб и лай зениток. Иногда бомбы ухали где-то недалеко и тогда пол в погребе ходил ходуном. Среди публики затихли разговоры, кто-то всхлипывал, кто-то шептал молитвы. Только один Василий Иванович был спокоен. У него была иррациональная уверенность, что ему ничего не грозит.
Наконец сирены радостно загудели отбой и он смог выбраться наружу. Расправив занемевшие ноги, он направился в сторону своей гостиницы. Было уже темно, но при колыхавшемся зареве горевшего где-то дома можно было различить дома и улицы. По дороге ему то и дело попадались воронки от бомб и кучи щебня. Свернув за угол, он
