вскоре стал делать это почти каждый вечер: всегда стучал осторожно в подвальное окно, и это звучало как шаги ящерицы по стеклу. Он никогда не звонил в дверь наверху и избегал родителей Теда, как избегал всех взрослых: знал, что делает им неловко. Всю жизнь ему говорили, кто он и кем не является: странный мальчик, не такой, как другие, совсем не мальчик. Но в подвале у Теда он сидел на полу и рисовал всё, что не решался рисовать нигде больше: сначала супергероев и ужасных монстров — потому что Тед любил таких. Потом, ближе к ночи, — тела. Сначала одетые. Потом — нет. Иногда, когда ему было особенно грустно, он давал обнажённым мужчинам крылья ангелов.
Тед привык засыпать под звук карандаша и дыхание друга, просыпаться в пустой комнате с открытым подвальным окном на ветерке. Потом Тед часто прокрадывался в родительскую ванную и считал таблетки в шкафчике. Отец Теда болел раком — поэтому дом был тихий и поэтому Теду позволяли жить в подвале, чтобы не беспокоить отца. Ванный шкафчик был полон обезболивающих. Художник брал таблетки понемногу — Тед заметил это чисто случайно. Художник хранил их в коробке в рюкзаке, как будто строил бомбу. Тед никогда не говорил, что знает. Но за несколько недель до того лета, когда им должно было исполниться пятнадцать, художник перестал рисовать, потом перестал есть — и тогда Тед рассказал Йоару. Вот почему Йоар решил записать его на тот конкурс, и вот почему каждое утро просил Теда приносить печенье.
Трудно сказать «я люблю тебя» в четырнадцать лет. И совершенно невозможно решиться прошептать: «Не причиняй себе вреда, потому что этим ты причинишь вред и мне тоже».
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
— Я не могу взять на себя ответственность... — шепчет Тед на вокзале двадцать пять лет спустя.
Он держит чемодан в одной дрожащей руке, прах лучшего друга — в другой. Когда он отступает назад, Луиза впервые замечает, что он прихрамывает.
— Ладно, — тихо говорит она.
— Ладно? — удивлённо повторяет Тед, вытирая глаза за кривыми очками — ужасно стыдясь своих слёз.
— Да. Ладно. Больше не буду вам мешать, — говорит она и оборачивается.
— Ладно... — растерянно кивает он, потому что самое странное, что может случиться со взрослым мужчиной в середине спора, — это вдруг победить в нём.
Она бросает на него последний взгляд и говорит: «Не причиняйте себе вреда».
Тед изо всех сил старается не показать, что слышит в ней художника — Господи, как он старается. Он берёт себя в руки, как и положено серьёзному взрослому, и коротко бормочет:
— Прости... прости, что повысил голос.
Он вытягивает шею, пытаясь стать вровень с ней, как будто это сделает его более взрослым. Луизе это напоминает маленького жирафа, что почему-то напоминает ей об ангелах. Связь может показаться неочевидной, но она не верит в ангелов, а Рыбка была ими помешана. Когда они познакомились, Луиза никогда не рисовала людей — только животных, чаще всего жирафов: их тела выглядели так, как она себя чувствовала — очень высокими и очень широкими, но совсем не там, где надо. Рыбка всегда говорила, что если умрёт, то вернётся к Луизе ангелом — только в виде жирафа, чтобы та её узнала. Луиза всегда хохотала до истерики. Жираф посреди города — даже в виде ангела Рыбка не умела быть незаметной. Была бы идиоткой вовеки.
Луиза грустно улыбается про себя, поднимая коробку с картиной. Она смотрит на другой конец перрона, где группа молодых людей в чёрном курит неровные самокрутки и пьёт из бутылок в бумажных пакетах. Потом говорит:
— Не беспокойтесь. Езжайте. Я просто подойду к вон тем приятным ребятам и попрошу их помочь продать картину. Вполне надёжные с виду...
Тед вздыхает так глубоко, что рядом с ним точно не стоило бы строить карточный домик.
— Но... нет! Что вы делаете? Не ходите...
Он делает два шага следом, и Луиза театрально оборачивается.
— Простите? Разве вы не спешите на свой ПОЕЗД?
Тед гипервентилирует, сдерживая раздражение.
— Вы в своём уме? Нельзя подходить к незнакомым мужчинам с картиной такой стоимости! — шипит он.
— Почему? Потому что могут похитить? — фыркает она.
Тед не может придумать умный ответ, поэтому из чистого инстинкта произносит единственное, что любой мужчина средних лет на всей планете может сказать раздражающему подростку:
— Вы разве не... должны быть в школе? Или что-нибудь?
Она морщит нос.
— Пасха.
— Ладно, ладно, но вы ещё ребёнок, кто-то же должен вас искать?
— Мне восемнадцать. Меня никто не ищет.
— Я только пытаюсь вам помочь! — настаивает Тед и ставит чемодан и коробку с прахом, чтобы помассировать виски.
Она быстро кивает:
— Ладно? Тогда помогите! Вы сказали, что едете домой — и там есть кто-то, кто поможет продать картину! Возьмите меня с собой, продадим картину, и я вернусь сюда после Пасхи! Никто даже не заметит, что я уезжала!
Тед разводит руками с такой обречённостью, что случайно бьёт себя по затылку — это само по себе дар: быть настолько неловким, что главным источником угрозы для тебя являешься ты сам.
— А как же приют? Вы упоминали его, правда? Туда можно вернуться? — пробует он.
Глаза Луизы темнеют. — Просто помогите продать картину — и я исчезну из вашей жизни, обещаю! Буду делать всё, что скажете! Но в то место я не вернусь никогда!
Тед трёт веки — и сам не понимает, как мысль вырывается вслух:
— Когда продадите картину, сможете купить это заведение целиком.
Она отвечает так быстро, что слова бьют как пощёчина:
— Только для того, чтобы его сжечь.
Теду трудно тут же не подумать о Йоаре — сидящем на пирсе с зажигалкой в руке.
— Ну, наверное, у вас есть какой-нибудь социальный работник, которому можно позвонить? Или как это работает? — пробует он, но Луиза пожимает плечами.
— Не думаю, что они сейчас работают.
— Почему нет?
— Потому что Пасха!
— Пасха, — эхом повторяет Тед, в раздражении потирая всё лицо целиком.
— Вы немного медленные? Без обид, просто спрашиваю, — очень участливо интересуется Луиза.
Теду, к сожалению, не хватает времени придумать остроумный ответ, потому что голос сзади вдруг требует:
— Вы двое! Билеты есть?
Тед оборачивается к сердитому мужчине в узком галстуке. На груди у него бейджик, который он поправляет
