так, будто это звезда шерифа из старого вестерна.
— Билеты? — растерянно говорит Тед.
— Я видел, как эта девушка пролезла через турникет за вами! У неё есть билет? — ворчит шериф, закладывая большие пальцы за ремень, словно вот-вот потянется за воображаемым кольтом.
— Возьмите вот это как оплату! Это стоит... — тут же говорит Луиза, протягивая шерифу коробку с картиной.
— НЕТ! — возражает Тед.
Луиза поворачивается к нему с видом искреннего изумления.
— Вы ещё здесь? Я думала, у вас поезд?
Тед так крепко сжимает кулаки в карманах и так громко кричит внутри себя, что его внутренние органы стареют лет на десять. Шериф не вполне понимает, как реагировать, — поэтому решает взять ситуацию под контроль и хватает Луизу за запястье.
— Слушайте! У вас есть билет или нет?
Луиза кричит так, что половина перрона оборачивается. Она вырывается, как будто её обожгли. Рукав задирается — и Тед видит её руку: она настолько покрыта синяками и шрамами, что, кажется, даже воздух причиняет боль её коже.
— Не трогайте меня! — резко говорит она и отступает назад, нащупывая отвёртку в рюкзаке.
Тед узнаёт этот взгляд. Видит в ней художника. Это давит на него так тяжело, что удивительно, как он не оставляет следов в бетоне перрона. Всё, чего он хочет, — остаться одному. Но проблема с теми, кто никогда не хочет разочаровывать друзей, состоит в том, что когда друзья попадают на небеса — они видят всё, что ты делаешь, эти негодяи. Поэтому, когда шериф делает шаг к Луизе, Тед — крайне неохотно — встаёт между ними, подняв руки и зажмурившись.
— Ладно. Ладно, ладно. Я оплачу её билет.
Шериф смотрит на него с удивлением; Тед съёживается, как будто ожидает удара. Шериф, кажется, не знает, как на это реагировать.
— А... ну ладно тогда... — бурчит шериф — чуть разочарованно, как будто очень рассчитывал продемонстрировать свою власть публично.
— Ладно? — радостно переспрашивает Луиза.
— Ладно! — совсем не радостно повторяет Тед и лезет за кошельком.
Билет оплачен, шериф переваливается прочь. Тед берёт чемодан, коробку с прахом и хромает в вагон — но Луиза не идёт за ним. Тед оборачивается в дверях и ворчит:
— Вы идёте или нет?
Луиза смотрит скептически.
— Значит, я могу поехать с вами? Вот так просто? — уточняет она.
— Это именно то, чего вы хотели! — огрызается Тед.
Луиза закатывает глаза.
— То есть я теперь должна вам просто ДОВЕРЯТЬ вот так сразу? А вдруг вы меня убьёте?
— Я не собираюсь вас убивать, — стонет Тед.
— Именно это и сказал бы убийца! Я даже не знаю вашего имени! — возражает она.
— Тед.
— Я — Луиза.
— Знаю.
— Ладно.
— Ладно?
— Ладно! Теперь мы знакомы! Хватит быть таким странным! — раздражённо качает она головой.
— Потому что странный здесь явно я... — бормочет он.
Луиза поднимает коробку в вагон, залезает в него, оглядывается — и немедленно восклицает: «Ого! Тут такие мягкие сиденья! Рыбке надо было учить меня взламывать поезда, а не машины!»
Тед краснеет и избегает взглядов других пассажиров. Луиза, кажется, о чём-то глубоко задумывается, потом добавляет: «А вы знаете, что женщин чаще всего убивают знакомые им мужчины, Тед? Так что если меня теперь кто-то и убьёт, скорее всего, это будете вы!»
Тед закрывает глаза и считает до десяти — по меньшей мере десять раз. Потом находит два свободных места; Луиза следует за ним под аккомпанемент «ой!» от пассажиров, которых задевает её рюкзак. Тед пытается поднять чемодан на полку, но не достаёт. Луиза спрашивает, не нужна ли помощь, и он, разумеется, совершенно-определённо-нет, потому что он взрослый мужчина. Чемодан трижды бьёт его по голове, прежде чем он сдаётся и втискивается к окну вместе с чемоданом и коробкой с прахом на колени.
— Вы уверены, что не хотите убрать сумку наверх? — участливо интересуется Луиза, достающая до полки, даже не вытягиваясь.
— Так нормально! — рявкает Тед с чемоданом на коленях.
— Выглядит очень удобно, — констатирует Луиза.
В ответ он издаёт только обиженное ворчание. Она поднимает рюкзак на полку, коробку с картиной ставит у ног. Они сидят рядом — и, надо отдать ей должное, проходит не меньше двадцати секунд, прежде чем Луиза скучает и спрашивает:
— Вы любите загадки, Тед? Знаете, как снять однорукого с дерева?
Тед закрывает глаза с видом человека, которому было бы совсем не против сейчас упасть с дерева. Это будет долгая, долгая дорога, думает он.
А небеса смеются. О, как они смеются.
Тед достаёт из чемодана маленький рулон скотча и чинит кривые очки. Луиза рассказывает загадки и анекдоты всё время, пока поезд не трогается, — но потом делает кое-что совершенно неожиданное: замолкает. Она смотрит в окно на свой город — первый раз в жизни она его покидает. Моргает часто и дышит глубоко. И прямо в момент, когда поезд доезжает до конца перрона, она замечает кое-что. Это происходит так быстро, что сначала она уверена: мерещится. Но нет — вот оно: сидит на скамейке и смотрит на неё свысока. Должно быть, выкупалось с момента их встречи в переулке — шерсть блестит. Но высокомерие не смоешь. Их взгляды встречаются на миг — и никто не поверит Луизе, если она расскажет, но она готова поклясться: кошка поднимает правую лапу и машет.
Типичный юмор Рыбки — вернуться кошкой.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Искусство — это контекст.
Потому что честно? Это не великая картина.
Было бы странно, если бы было иначе: художнику, которого узнают как К. Жа, было всего четырнадцать лет, когда он её написал. Четырнадцатилетние не обязаны ни в чём быть великими — единственное, что от них требуется, это быть кретинами. Они созданы для того, чтобы поддерживать индустрию болеутоляющих, которую покупают их родители. Четырнадцатилетние совершенно точно не обязаны быть гениями.
Значит, картина была ничем особенным — совсем нет. Особенным был художник. Нищий никто из захудалого портового городка с разведёнными родителями и компанией друзей, которую учитель однажды назвал «стаей диких животных». Всё детство художник видел, как взрослые разрушают всё вокруг — одни насилием, другие молчанием, иногда кулаками и всегда пустыми бутылками. У детей два мира: тот, что им дан, и тот, о котором они могут мечтать. Но даже у художника не хватало воображения верить, что
