ей что-нибудь попить. Печь я еще не растопила, в ресторанчике было холодно, как на улице, и пар от нашего дыхания поднимался к потолку белыми струйками. Рассудив, что душа и тело лучше всего согреются от ароматного горячего какао, я торопливо вымыла руки, мелко порубила шоколад, положила его в эмалированную кастрюлю и стала топить на медленном огне, постепенно добавляя молоко. Кодзуэ-тян переставила коробку с кроликом на дрожащие колени и крепко прижала ее к себе.
До готовности какао оставалось несколько минут. Не тратя времени впустую, я открыла блокнот на чистой странице и крупным детским почерком вывела:
«Что произошло?»
Почерк выглядел по-детски, потому что я писала левой рукой — в правой держала венчик и помешивала какао, чтобы оно не пригорело. Добавив в напиток пару ложек меда и секретный ингредиент (несколько капель отличного коньяка), я аккуратно поместила сверху шапочку из взбитых сливок и украсила ее листочком мяты. Зная, что мята обладает успокоительным эффектом, я предположила, что сейчас она придется как раз кстати.
С кастрюлькой какао в одной руке и блокнотом в другой я направилась к столу, за которым, все еще дрожа от холода и волнения, сидела Кодзуэ-тян. Я положила перед ней раскрытый блокнот, затем разлила какао по двум кружкам и поставила одну перед девочкой.
Благодарно кивнув, та нерешительно потянулась к кружке. Я заметила, что на ногтях Кодзуэ-тян фломастером нарисованы крольчата, и улыбнулась. Когда теплый пар от какао поднялся к лицу девочки, его выражение стало чуть более расслабленным.
Сделав два-три глотка, Кодзуэ-тян повеселела и приступила к рассказу. Неделю назад она возвращалась домой из школы и увидела на обочине дороги большую картонную коробку. Заглянув внутрь, девочка обнаружила там кролика. На дне коробки лежало сено, а еще кое-какая еда и записка, по-видимому оставленная предыдущим владельцем. Кодзуэ-тян вытащила ее из кармана, развернула и показала мне. «В силу личных обстоятельств я больше не имею возможности заботиться об этом кролике», — говорилось в послании, напечатанном на белой бумаге.
Девочка принесла кролика домой, но мама отругала ее и велела вернуть коробку туда, откуда она ее взяла. Кодзуэ-тян не была готова бросить беззащитное создание на погибель и потому втайне от матери оставила кролика у себя — ночью прятала коробку с ним в шкафу, днем брала в школу. Однако кролик быстро начал отказываться от еды, которой его кормила Кодзуэ-тян, а два дня назад вообще перестал есть.
На этом рассказ девочки закончился. Обеими руками обхватив чуть остывшую кружку, она залпом допила оставшееся какао, и на ее осунувшемся лице промелькнула мягкая улыбка. Я взяла коробку с истощенным кроликом и опустила голову, чтобы получше его рассмотреть. Вокруг носика ощущался запах травы, красивый серебристо-серый мех напоминал до блеска начищенную кухонную раковину. Внутренняя часть ушек имела бледно-лососевый оттенок, а черные как смоль глазки блестели, точно поверхность кофейного желе. Все эти детали доказывали, что еще неделю назад жизнь кролика протекала вполне благополучно. Уверенность, что до разлуки с хозяином кролик не подвергался жестокому обращению, была для нас с Кодзуэ-тян единственным утешением в этой сложной ситуации.
Взяв карандаш (на сей раз в правую руку), я записала свое предложение в блокноте и протянула его девочке.
«Давай поступим так: сегодня кролик останется у меня, а завтра после уроков ты его заберешь. Согласна?»
Кодзуэ-тян закусила ярко-красную губу и воодушевленно закивала. Меня тем временем охватили сомнения. Поступок бывшего владельца этого несчастного кролика явно подорвал доверие девочки ко взрослым, и моя задача — восстановить его. Но что, если я не оправдаю ожиданий? Что, если Кодзуэ-тян возненавидит меня или перестанет принимать всерьез то, что говорят взрослые?
Ответственность была велика, а времени в обрез. За каких-то двадцать четыре часа мне предстояло совершить нечто грандиозное.
Кодзуэ-тян пообещала вернуться завтра в это же время, закинула школьную сумку на плечо и направилась домой одна, подгоняемая северным ветром.
Оставшись наедине с кроликом, я тяжело вздохнула. Да, «Улитка» и впрямь была местом, где происходили чудеса, однако возвращать к жизни истощенного зверька мне еще не доводилось. Я знала, что люди с анорексией — сложные пациенты, и порой специалистам требуется несколько сеансов, чтобы уговорить подопечного съесть хоть что-нибудь. Иметь дело с животным, страдающим оттого же расстройства, было еще тяжелее. Кролика не расспросишь о самочувствии, кролику не предложишь нарисовать картинку, которая поможет лучше узнать его психические особенности. И как, спрашивается, мне теперь быть?
Стараясь не напугать зверька, я подула на руки, согревая кончики пальцев, а затем осторожно коснулась его спинки. Позвонки проступали под кожей. Кролик действительно был совсем тощий. Его ушки и молочно-белые усики безвольно свисали. Мордочка осталась бесстрастной, даже когда я дотронулась до круглого хвостика и покрутила его в пальцах. Подозреваю, если бы я защекотала кролика, он и на это никак не отреагировал бы.
Я аккуратно просунула ладони под животик зверька, взяла его на руки и ощутила частый пульс. Казалось, мои пальцы соприкасаются с кроличьим сердечком напрямую. Что ж, пульс служил лучшим доказательством того, что зверек еще жив. Однако тело кролика по-прежнему оставалось безжизненно вытянутым, как только что вымешенное рисовое тесто для пирожных моти.
Поднеся кролика к лицу, я попыталась поймать его взгляд, но он был настолько рассеянным, что я не могла понять, куда смотрит кролик. Казалось, зверек вглядывается в бездонный темный колодец далекого прошлого. Когда наши взоры наконец встретились, мне сделалось не по себе.
«Этот кролик страдает от апатии, одиночества и крайней степени отчаяния», — написала бы я в отчете по итогам осмотра, если бы была ветеринаром или зоопсихологом.
Видя, что кролик не отвечает на мои действия, я бережно положила его обратно в коробку.
Вечером я ожидала на ужин семью, управлявшую прачечной на местном курорте при горячих источниках. Мать семейства, несколькими днями ранее обратившаяся ко мне с просьбой устроить торжество в честь дня рождения дедушки, уточнила, что меню должно быть детским.
— Видите ли, наш дедуля уже немного отрешен от этого мира… — вздохнула она, смущенно опустив глаза.
Шифоновый торт с зеленым чаем и бобами адзуки я испекла накануне вечером, и сейчас он дожидался своего часа в холодильнике. Имениннику исполнялось восемьдесят пять лет, но воткнуть в торт столько свечей не представлялось возможным, так что я купила восемь толстых и пять тонких свечей. Другие блюда тоже были наготове, оставалось только пожарить бургеры и курицу с рисом, но это я планировала сделать непосредственно перед приездом гостей. Печь я уже разожгла, и уютное тепло растекалось
