гладкую и ровную новую челку. Стрижка ему нравится! Верх пижамы соскальзывает, а я даже не почувствовала возни с пуговицами, потому что на мне вовсе и не пижама, а легкое розовое платьице, в котором я ходила на выступление «Цирка дю Солей» в наш медовый месяц в Лас-Вегасе. Бобби опускается на колени, снимает с моих ног пушистые закрытые тапочки и кидает их через плечо. Я снова в пижаме. Она расшита пальмовыми листьями и напоминает диковинные обои в туалете у тети Лил. Бобби раздевает меня, его руки гуляют по всему моему телу. Тепло прикосновений вызывает желание поскорее принять его. Когда сетчатая дверь успела слететь с петель? Почему все трясется? Почему гремит гром и сверкают молнии, а дождя нет?
Я снимаю с Бобби галстук и расстегиваю его рубашку. Осыпая поцелуями грудь, вожусь с ремнем. Бобби крепко прижимает меня к себе, а потом укладывает на кровать. Вдруг он теряет равновесие и накрывает меня всем телом. Мы смеемся, но ничего не говорим. Я не могу произнести ни слова.
Становится чуть темнее. Видимо, луна зашла за облака, но я все равно вижу его глаза, жадно пожирающие меня. Бобби нетерпеливо целует меня и отворачивает покрывало, под которое я и забираюсь. Чувствую прохладу простыней. Бобби притягивает меня к себе, и мы сливаемся в объятиях. Он знает мое тело не хуже своего собственного, знает, как сделать мне приятно. Вот бы снова обрести дар речи. Столько всего хочется ему сказать.
Бобби переворачивается на спину, оказываясь подо мной, и целует меня с такой страстью, будто пытается наверстать упущенное за время разлуки. Кровать начинает подниматься над полом, как тесто в духовке, вылезающее из формы. Я бросаю взгляд на удаляющийся пол. Бобби не прекращает своих ласк, а кровать взмывает все выше и выше к потолку, но останавливается прямо под ним. Я соскальзываю с Бобби на матрас и стараюсь держаться крепче. Пол ужасно далеко. Дыхание перехватывает. Бобби обвивает меня рукой, как мягкой веревкой. Его тело прижато к моему. Матрас под нами скачет вверх-вниз. Я накрываю Бобби покрывалом и обнимаю его посильнее.
— Джузеппина!
Я открываю глаза:
— Мама?
Спросонья я совершенно ничего не понимаю.
— Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.
Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:
— Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.
Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.
— Сегодня последнее прощание перед мессой, — деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.
— Ты здесь откуда? — удивляюсь я, вылезая из постели.
— Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?
— Я вас наверху подожду, — бросает мама, удаляясь.
Конни копается в моей одежде:
— Выбор большой. Тут все черное.
— Ну и кошмар у меня на голове, — говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции[29]. Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.
— Сделай хвостик, — советует Конни. — С каких это пор у тебя челка?
Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.
Конни берет в одну руку костюм, а в другую — платье, что дала мне Лиза.
— В чем пойдешь? В платье?
— Я вчера уже его надевала. — Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. — В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.
— Маму не порадует, что ты в брюках.
— Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запрещено?
Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:
— Дядя Луи был твоим лучшим другом?
Я киваю.
— Теперь я буду твоей подругой, — проникновенно говорит Конни.
— Ты моя сестра. Тебе и так забот хватает.
— Скорее, девочки! — кричит папа из кухни. — Тете Лил нельзя опаздывать.
С помощью Конни я быстро заканчиваю сборы. Мы взбегаем наверх и выскакиваем на крыльцо. Машины кортежем стоят перед домом. Папа усаживает тетю Лил в дядину «импалу», за рулем Диего. Конни помогает дочкам забраться в минивэн Джо и Кэти. Дети теснятся внутри и сидят чуть ли не друг на друге, как пластмассовые стаканчики в стопке.
Мама опускает стекло своей машины и высовывается в окно:
— Джузеппина! Садись ко мне.
Бросив на меня напоследок сочувственный взгляд, моя новая лучшая подруга Конни устраивается в «импале». Я опускаюсь на сиденье рядом с мамой, и она заводит машину.
Мама с ног до головы в черном: на ней квадратные солнцезащитные очки, льняное платье на пуговицах, замшевые сапоги и перчатки. Самый подходящий наряд, чтобы убить кого-то, не оставив следов. Мама выезжает на дорогу, следуя за отцом и Джо.
— Не люблю я брюки на похоронах, — хмурит брови она.
— А я не люблю, когда близкие умирают.
— Ты ничего рассказать не хочешь? — Не дожидаясь ответа, она тараторит дальше: — Бейб Биланча звонила мне утром и сказала, что вы с Бобби переписывались, пока Луи был в больнице. Это явно неспроста. Он еще и такой нарядный вчера пришел. У вас какие-то подвижки?
— Бейб зря сует нос не в свое дело. Я уже перестала думать о Бобби, — вру я. Хотя сознательно-то перестала.
— Тетя Лил хочет, чтобы ты сказала пару слов на службе.
— Я не смогу.
Перспектива затопить с трибуны всю церковь, рыдая на глазах у прихожан, ужасает меня меньше, чем риск так и не проронить ни слезинки. Мама не заметила мою почти безэмоциональную реакцию на смерть дяди Луи. Такова судьба заброшенной дочери-терпилы — важно только, что я не в юбке. Как будто в такой печальный день внешний вид имеет значение.
— Может, все-таки выступишь совсем кратенько? Или почитаешь из Писания? Или поучаствуешь как-нибудь без слов — например, поднесешь к алтарю вино и хлеб. Все-таки в платье было бы лучше.
— Но я не в платье. И ты меня с кем-то путаешь, мам. Я ни на что из перечисленного не способна. Никаких чтений. Никаких панегириков. Никаких заверений, что все мысли и молитвы только об одном. — Мысли мои в полном беспорядке, а молитвы остались без ответа, так что я непреклонна: — Пусть лучше Джо что-то скажет.
— Ладно, — соглашается мама, на мгновение растопыривая пальцы в черных замшевых перчатках и снова вцепляясь в руль. — Ты никогда не любила выступать, — понимающе кивает она. — Если и стояла на сцене, то только в хоре. Ну и ничего
