видение этого мира и жизни. Касательно писателя, я как-то написал рассказ для урока литературы, свой собственный, за который меня сильно хвалил учитель. Один из самых памятных успехов моей юности.
Пепита посмотрела на меня с приятным недоверием. Поскольку мой рассказ все еще оставался у меня, я предложил дать ей почитать что-нибудь из своего в обмен на право посмотреть какие-нибудь из ее картин и рисунков. Разумеется, все это делалось, чтобы создать видимость того, что я достоин ее круга, договориться о новой встрече и, главное, завоевать себе право поучаствовать в какой-нибудь четверг в посиделках избранных. Я сказал «чтобы создать видимость». Вранье. Надо бы так: «в отчаянном стремлении доказать». Но оставим это за скобками. Пепита не ответила мне ни «да», ни «нет», но в воздухе повисло обещание: что-нибудь все-таки произойдет. Я позвоню ей по телефону, мы снова встретимся, и, возможно, в какой-нибудь четверг меня допустят до той самой дружеской встречи, пусть даже в качестве простого слушателя. Все это я сказал, вернее, обозначил полунамеками, прощаясь с Пепитой, причудливо тасуя шутки с правдой, и она ответила: «Да, конечно, почему бы и нет? Захочешь — прочитаешь нам свой рассказ или поделишься своей философией». Воодушевленный ее ответом, я попытался поцеловать Пепиту, но она элегантно отстранилась, и мне удалось коснуться лишь уголка ее губ.
Я вернулся домой довольный и гордый собой. Ложь и обман, которыми я затыкал дыры тут и там, виделись мне недорогой платой за успех, какового, как мне казалось, я добился на свидании. Я не только продвинулся на ниве любви, но и вновь поднял потрепанное знамя моей чести. И лишь мысли о предполагаемых соперниках, Викторе и Фиделе, идеализированных моим страхом, да черные вытянутые тени тетки и няньки мешали мне всецело отдаться предвкушению столь желанного будущего.
23
Настало время поведать вам о Мерче и Наталии, чтобы продемонстрировать, как Пепита (вернее, демон любви) разрушила мою относительно сносную на тот момент жизнь. Я был неплохо устроен, не волновался за свое будущее, жил в собственной квартире. Иными словами, передо мной простиралась прямая и ровная дорога, обещавшая долгие спокойные годы. Когда живешь так, течения времени почти не замечаешь, потому что оно практически не вредит тебе. Боюсь, здесь мне снова придется ответить глупому читателю, воспринимающему все написанное буквально. Прочитав мои последние слова, он наверняка сразу же подумал: «Пф-ф-ф! Очередная незамысловатая жизнь, как у тысяч других». Этому и другим читателям, а заодно и доктору Гомесу отвечу: пусть жизнь моя со стороны может показаться монотонной, это вовсе не означает, что она вульгарна и банальна. И я далеко не обычный и заурядный человек. Нет, я вовсе не тот, кем меня считает большинство из вас. Обычные люди — именно те, кто объявил войну обыденности. Не согласны? Тогда оглядитесь. Во что вы погружены? Постоянное повторение одного и того же и возврат к старому. Слепое блуждание вокруг неизменной заезженной темы. Обыденно море, обыденны тигры, обыденны облака на небе, ветер, планеты и солнце, не говоря уже о ходе времени с его навязчивым припевом, составленным веками, временами года, часами и минутами. Обыденны офис и цирк. И те, кто молится, и те, кто богохульствует. Обыденны школа и университет. Обыденными со временем становятся любовь и игрушки, которые волхвы приносят в подарок детям. Не знаю, зачем люди упорствуют в этой нелепой и глупой борьбе с обыденностью, идя наперекор самой гармонии природы? Да и каким оружием пользуется человек в схватке со столь серьезным противником? Если не принимать в расчет алкоголь и наркотики, то это наивные и бесполезные погремушки, вроде путешествий, праздников, походов за покупками, странной одежды, следования за бесконечными капризами моды. И человечество не отдает себе отчета в том, что таково лишь еще одно проявление обыденности, только более утомительное и тяжелое. А потом эти люди с гордостью кричат на всех углах, что никогда не скучают, словно скука и все не связанное с развлечениями что-то ущербное, удел посредственности. Обыденность — неотъемлемая часть жизни; куда бы мы ни повернули, она с нами, и, только подписав почетную капитуляцию, иными словами, научившись скучать, не чувствуя ни вины, ни беспокойства по этому поводу, можно спастись от тягот заранее проигранной войны.
Но не будем отвлекаться на мелочи. Оставим теорию и вернемся к фактам. Как уже мной замечено, на тот момент я поддерживал более или менее постоянные отношения с двумя женщинами. Первой из них была Наталия, моя дорогая Наталия. С ней мы встречались дольше всего. Мы пробыли вместе десять лет, и если бы не случилось то, что случилось, и дальше оставались бы вместе. Наши свидания проходили по субботам, с семи и до девяти. И так из раза в раз. Всегда по субботам, всегда в семь, всегда ровно два часа. Я почти не пью и не курю, но с ней все было по-другому. Она раскуривала мне сигареты и смешивала джин-тоник. Я пьянел и начинал говорить. Рассказывал ей то, что не отважился бы сообщить никому больше. Она стала единственным человеком во всем мире, с которым я был по-настоящему откровенен. Иногда делился самым сокровенным. Это, разумеется, входило в перечень оказываемых мне услуг, хотя, знаю, она делала это с удовольствием, от всего сердца, и мы оставались и друзьями, и любовниками. Для нее я был не Марсьялем, а Эдмундо. Уверен, что и ее звали не Наталия, а как-то иначе. В известном смысле между нами сложились идеальные отношения: мы и близки друг с другом, и одновременно не знакомы.
Наталия слушала меня, не осуждая и не пытаясь в чем-либо убедить. В зависимости от сказанного она улыбалась, становилась серьезной, гладила мое лицо и руки, подносила стакан к моим губам, взъерошивала мои волосы или делала мне маникюр, пока я вещал. Она всегда говорила, что у меня прекрасные руки. А еще, что я очень умен, эрудирован и хорошо и четко говорю. Наталия делала меня свободным, сильным и спокойным. Лучшие любовные моменты в моей жизни связаны именно с ней.
Она была невероятно красивой, ее тело казалось безупречным: высокая, стройная, с короткой мальчиковой стрижкой. Словно сошедшая с обложки журнала мод. Ее хотелось нарисовать четырьмя свободными штрихами. А еще мы играли с ней в «Камень, ножницы, бумага» и карты или просто подолгу и с удовольствием сидели в тишине, подобно старым супругам. Она обожала меня, и ни с кем другим я не был столь близок к счастью. В моем бумажнике всегда хранилась
