сложно назвать ценителем литературы: «Легенды» и «Рифмы» Густаво Адольфо Беккера, «Милосердие» Бенито Переса Галвдоса, «Преступление и наказание» Достоевского, «Жизнь Ласарильо с Тормеса», «О трагическом чувстве жизни» Мигеля де Унамуно и даже «Дон Кихота» Сервантеса. Я открыт ко всему, хотя должен признаться, что испытываю склонность к детективному жанру и сыщикам, исповедующим дедуктивный метод. Но моим любимым чтением, помимо иллюстрированного словаря, остается всеобщая энциклопедия в пяти толстых томах и научно-популярные журналы, наподобие «Ридерз дайджест», увлекательнейшее и полезнейшее издание. У меня дома сотни и сотни выпусков «Ридерз дайджест», купленных с рук. Мне нравится краткость изложения и многообразие, что, как надеюсь, вы успели заметить в ходе моего рассказа.
Вернемся же к нашей истории. Когда я услышал, что Пепита искусствовед да еще и художница, мир померк. Но тирания любви снова велела мне притворяться, приукрашивая новыми штрихами мою личность, и заявить — и это незамедлительно прозвучало, — что, пусть я не слишком соображаю в искусстве, оно всегда пленяло меня — да, да, я использовал именно такое отвратительное слово, и что мне очень хотелось бы посмотреть на ее живопись и рисунки.
21
А затем случилось то, чего я боялся с самого начала: в ответ она спросила, на кого я учился и чем занимаюсь. Мне хорошо известно, что мое ремесло никогда не считалось почетным, тем более в сравнении с увлечениями Пепиты, в семье которой у всех имелось по высшему образованию и страсть к искусству. Да, мою работу сложно назвать приятной для обсуждения темой, что, кстати, в очередной раз демонстрирует, насколько лицемерен наш мир, который любит есть, жить и побеждать, но предпочитает не знать, как еда попадает на стол и сколько крови, смерти, жестокости и боли стоит за каждым смакуемым, восхваляемым, пожираемым и обсасываемым кусочком мяса под застольную беседу о высоких темах. Да что люди вообще знают?! Многие, например, с болью говорят об избиении младенцев во времена Ирода и Иисуса. Но насколько искренна эта боль? Насколько глубока и прочувствована? Известно ли вам, как острие ножа входит в плоть, как пронзает ее, рассекая со свистом, скользящим в тишине, подобно конькобежцам по льду? Вы можете представить себе крики тех самых младенцев, но способны ли вы вообразить этот звук ножа, впивающегося в плоть? Увидеть блеск бритвенно острого стального лезвия, прокладывающего себе путь сквозь тонкую кожу, момент, когда вспыхивает боль и крик еще не добрался до рта, но на лице уже нарисовалось отчаяние и предчувствие неизбежного?
Я очень хорошо знаю, каково это, и вижу и слышу такое ежедневно, потому что такова суть моего занятия, моя грязная работа, которую кто-то должен делать и о которой мир не хочет ничего знать. Более того, он ее презирает, словно отторжение способно смыть его грехи. Те, кто устраивает шоу и кричит о жестокости, осуждая ее, а потом садится есть, собирая с тарелки соус хлебным мякишем, достоин уважения в куда меньшей степени, чем мы — занимающиеся убоем скота, потрошением туш и разделкой и нарезкой мяса, покрытые с ног до головы кровью, жиром и дерьмом.
Но в глубине души лицемеров манит эта тема. Будучи подлинными комедиантами, они хотят знать обо всем, насколько отвратительно бы это ни было: как работает бойня, что происходит с животными — с этими невинными, прекрасными и очаровательными созданиями, словно вышедшими из мультфильмов Уолта Диснея, — с момента их доставки на бойню до того часа, когда они попадают в магазин в виде сосисок, отбивных, ребрышек, колбас и сала, готовых отправиться в кастрюлю или на сковороду. Что за темная красота таится в смерти и боли? Почему она так трогает и притягивает? Уверен, со многими из вас происходит подобное. Вас манит эта тема, и вы готовы бесконечно слушать мои ужасные истории.
Ровно то же произошло и с Пепитой: с самых моих первых слов она принялась напряженно слушать меня с таким интересом, которого я никогда не видел в ней после. Причем я не собирался углубляться в грязные подробности своего ремесла и планировал пройтись по верхам и побыстрее покончить с этим. В общих чертах рассказал о моих задачах и сфере ответственности как начальника производства. Но ей хотелось больше информации, фактов, подробностей, рассмотреть все под увеличительным стеклом, услышать, понюхать, потрогать. И, сам не знаю как, она вытаскивала из меня все эти ужасы, раскручивала меня и слушала так внимательно, с особым восхищением, что даже пододвинула поближе свой стул, чтобы не упустить ни единого слова. А я позволил ей втянуть меня в разговор и увлекся. Мы сидели так близко, что между нами возникла интимная доверительная атмосфера. Она тихонько задавала мне вопросы, я отвечал негромким, мягким, точнее, обволакивающим голосом. И если до того я нервничал, терзался от неуверенности, чувствовал, как пересыхает в горле, и частенько срывался на фальцет, то теперь во мне проснулись апломб и самоуверенность. Я тоже наклонился к ней, практически чувствуя ее дыхание, и понизил голос до шепота. Со стороны любой решил бы, что мы с ней воркующие голубки-любовники.
Я рассказал, как перевозят животных, как их принимают, о загонах, о темных скользких коридорах, по которым их ведут на погибель, о разных техниках забоя. Она хотела большего, и тогда я поведал ей, что часто коров, свиней и баранов забивают, освежевывают и разделывают, пока они еще в сознании, о том, как полусварившиеся свиньи пытаются выбраться из котла с кипящей водой. Ей и этого было мало. Тогда начался разговор о разделочных цехах, о том, как из туш извлекают требуху, которая бывает красной и белой и часто еще бьется, о кишках, о костном мозге, о фарше, его измельчении и перемешивании, о вялении, о добавлении приправ, о ферментации. С лица Пепиты не сходила гримаса ужаса. И сочувствия. Я видел, как мои слова очищают ее, ведь она идентифицировала себя с животными, с их страданиями. И поскольку знала, что виновата, мои слова проливались на нее бальзамом, были карой, ведущей к отпущению грехов.
Пепита спросила меня, страдают ли животные так же, как люди. Я ответил, что да, разумеется. Более того, они знают, что умрут. Чтобы понять это, достаточно — и я поднял палец вверх, приглашая ее представить себе, о чем говорю, — услышать их отчаянный хор из мычания, блеяния, хрюканья и хрипа дурных предчувствий или зловещую тишину, сквозь которую прорываются всхлипывания и подвывания, похожие то на плач ребенка, то на молитву. Потом я взял ее за руку, чтобы точно показать,
