да. Вопрос для него уже был закрыт. Даже если процедуру проведут не сейчас, а завтра или через несколько дней, это уже неважно. Проблема была решена, и он ощущал себя человеком, который сделал это — решил проблему. Ян испытывал к себе нечто вроде уважения. Он вспомнил, что способен справиться с чем угодно. Есть в нем что-то, чего у многих других нет. Ему нужно только захотеть, искренне захотеть, направить свой мыслительный поток на какую-то цель, и он до нее доберется. Не сразу, не быстро — кто-то пролетит на машине, а он, скорее, будет плестись как осел, но в конце концов добьется своего.
Кира вышла через полчаса, похохатывая и качая головой. Села на пассажирское кресло, ничего не говоря, и уставилась перед собой, не двигаясь, пока снова не хохотнула.
— Итак? — спросил Ян.
Кира повернулась к нему с раскрытым ртом, будто собиралась рассказать новость, от которой у него взорвется мозг.
— Они ничего не могут сделать.
— В смысле?
Кира снова хохотнула и дальше уже не говорила, а просто давила себе на переносицу, как если бы это не смех прорывался из нее наружу, а чих.
Ян зашел в светлое помещение с белым полом и синими стенами и направился в коридор, но тот расходился в обе стороны, и тогда Ян был вынужден признать, что не имеет ни малейшего представления, куда идти дальше.
— У нас бахилы надо надевать, — услышал он молодой женский голос за спиной. — Здрасте. Вы по записи?
— День добрый. Я к Леше. К Алексею.
— Александровичу?
— Ага.
— У вас на сколько запись?
— Он меня ждет. Какой у него кабинет?
Администратор назвала номер, и Ян двинулся к коридору.
— У него сейчас пациент, — сказала она. — У нас обязательно в бахилах. Они бесплатные.
Ян вернулся ко входу и достал из коробки комок бахил. Они не хотели цепляться на его кроссовки, но вроде держались, и Ян улыбнулся девушке за стойкой:
— Я подожду у кабинета.
Он сел на диванчик в коридоре и отстукивал ногой ритм по полу, пока этот шуршащий звук не стал мурашками, которые бегали по всему телу. Теперь, сидя неподвижно, Ян отчетливо ощутил, как все падает, несется, и то, что он ничего не делает по этому поводу, даже не пытается, тоскливо сжимало его в отчаянии или отчаянно сжимало его в тоске — даже этого понять он не мог, но отчаяние и тоска вертелись сейчас в нем, пока все летело не пойми куда, и он снова задергал ногой, и хруст бахил его оглушил, и тогда ему показалось бесчеловечным то, через что его здесь сейчас заставляют проходить. Это было ниже человеческого достоинства — беспомощно сидеть, лицезрея свое собственное смирение по поводу разрушения сразу всего. Небо обваливалось глыбами, и они, все эти люди, весь персонал этой частной клиники, ожидали, что Ян просто примет это как данность. Да они чокнулись. Ян встал и открыл дверь. По центру кабинета стояло кресло, а на нем больно морщился мальчик, и Леша засунул ему в ухо что-то вроде пистолета на шланге.
— Сколько можно, — сказал Ян.
Леша выжал курок, мальчик застонал, и секунду спустя все было кончено.
— Вот, — сказал Леша, демонстрируя мальчику содержимое металлического блюдца. — Еще раз: ушные палочки не для ушей. Их просто так назвал кто-то нехороший. Это просто маркетинговый ход. Чистить ими уши нельзя. Иначе в лучшем случае будут вот такие пробки, а в худшем — и оглохнуть можешь. Ты ведь не хочешь потерять слух? Тогда не суй палочки туда, где им не место. Понял?
Мальчик кивнул и ушел, держась за ухо.
— Ты совсем, что ли? — сказал Леша, закрыв дверь.
— Кире отказали. Говорят, ничего не могут сделать.
— Чего?
Ян как бы уже сказал все, что ему было сказать, но он был не против повторить даже не для того, чтобы Леша лучше услышал, а просто чувствовал, что еще не произнес этот факт достаточное количество раз. Как когда повторяешь слово снова и снова, пока оно не лишается всякого смысла. Яну хотелось обессмыслить эту фразу. Может, тогда, сбросив все, что-то поделать будет можно?
— Они говорят, что ничего не могут сделать. Кира сходила на прием, и там ей сказали, что они ничего не могут сделать.
— Сейчас. Подожди тут.
Снова ждать. В закрытом небольшом помещении бахилы шуршали еще оглушительнее. Леша вернулся через бесконечные минут пять. Если бы он задержался еще хоть на сколько-то, обнаружил бы в своем кабинете свихнувшегося мужика.
— Они правда ничего не могут сделать. Никто здесь не может.
— Ты серьезно? Ты же сам говорил…
— Я не знал, что у нее срок уже семь недель. Они делают только медикаментозный аборт, а он до шести недель. Дальше до двенадцати вакуумный, но у нас его делают только в государственной больнице.
Ян понял, откуда у Киры взялся тот смех. Из него сейчас выходило нечто подобное.
— Да чтоб меня, — сказал он.
— Прости. Я ничем не могу помочь.
Это был последний день аренды квартиры. Вещи Киры уместились в девять крупных коробок и еще пару пакетов, которые она обмотала скотчем, сама не до конца понимая зачем, но в ее голове была эта идея о перемотанных скотчем пакетах, и она просто ее осуществила.
— Я все понимаю, — сказала она, — и окей, если нет. Но скажи, ты собираешься снять бахилы?
Ян уставился на свои ноги. Пакетики на кроссовках уже были не то чтобы синими и порвались. Он стянул их и выкинул в мусорку.
— Слава богу, — сказала Кира. — Я думала, этот звук сведет меня с ума.
Тамара оставила ключи под ковриком. Она не хотела видеть Киру, не ее саму, а ее с Яном — свою дочку в этой жизненной ситуации, но была не против того, чтобы вещи Киры лежали у нее. Ян поднимал коробки по узкой лестнице пятиэтажной хрущевки и складывал в прихожей, а Кира перетаскивала их в подсобку и пыталась сделать нечто невероятное с точки зрения физики — уместить всю свою прошлую жизнь в этой даже не комнатке, а выемке в стене с метр на метр. Пару коробок она все же уложила в углу гостиной и прикрыла тюлем.
На столике возле кресла лежали очки и томик «Капитанской дочки» Пушкина. Кира не помнила, чтобы когда-нибудь видела Тамару за чтением. Ей показалось, что она совсем не знает этого человека. У мысли был звон, как от слов, которые кажутся правдивыми. Кира только не могла понять: она больше не знала Тамару, то есть когда-то
