вернёмся в Дюссельдорф.
На аэродромы Сидлеце и Стара Виза они перелетели из Дюссельдорфа, где приятно провели неделю, а до этого были в Крефельде, где получали с завода новые «мессершмитты». А теперь они были на полевом, травяном, залитом солнцем аэродроме в Польше, и перед ними на востоке лежала огромная страна, из глубины которой им навстречу вылетали разрозненные группы устаревших слабосильных самолётов, которые горели и падали, но не уступали им неба.
Даже тени улыбки не было на чистом, арийском, гладко выбритом, волевом и решительном лице Мёльдерса.
– Не кончатся, – сказал он. – Небо кипит. Это война надолго.
– Садись, Михась! – сказал Павел сыну и похлопал ладонью по тёплому, разогретому солнцем кожаному сиденью.
Он подхватил сына под мышки и помог ему залезть на мотоцикл. Какой лёгкий. Сын был худеньким и лёгким даже для своих десяти лет, ел мало и плохо, приходилось его уговаривать и заставлять. Наталья не разрешала ему выходить из-за стола, пока не доест, но он был упрям, этот маленький бедный страдалец, и долго сидел за столом перед тарелкой с макаронами по-флотски, не прикасаясь к ним.
Две худенькие руки слабо обхватили его сзади.
– Ты готов? Едем, держись!
Зарычал мотор, и мотоцикл медленно, без рывков и ускорений поехал по дорожке в траве.
Михась сзади положил щёку на его спину. О чём он там думает, маленький человек с почему-то грустными глазами и торчащими в стороны ушами, которые становились красными на просвет, когда сзади светило солнце? Или ни о чём не думает, а просто приник к широкой спине отца и ощущает себя наконец дома, под защитой?
Михась не хотел ехать в пионерский лагерь. Так не хотел, что, когда они сказали ему об этом, перестал с ними говорить. Может быть, решил, что они хотят избавиться от него. Но молчал, не проронил ни слова. Он был странный, мнительный мальчик, упрямый донельзя; когда его отчитывали, стоял, опустив глаза в пол, крутил сам себе пальцы, но на требование извиниться не отвечал. Учительница говорила, что он в классе ни с кем не дружит, сидит за партой один, ребята к нему не подходят – только звонок с последнего урока, он портфель в руку и уходит домой, а ребята остаются, возятся в живом уголке с хомяком и ежом, играют в кабинете труда в шахматы. А что у вас он делает дома? Уроки делает, сидит у окна, смотрит в окно, рисует… Она тогда сказала им с Натальей – она сидела за учительским столом, они перед ней за партой, ноги выставив в стороны, – что Мише нужно ощутить себя частью коллектива, пошлите его в лагерь, ему это будет полезно.
Когда он увидел опущенные вниз глаза сына и его торчащие в стороны обиженные уши, когда почувствовал, что сын воспринимает это как предательство, он сказал Наталье, слушай, не надо, а? Он не хочет. Но Наталья не хотела жалеть сына, она чего-то не понимала и не принимала в маленьком лопоухом человеке, и отвечала: «Нет, пусть едет. Он даже на улицу гулять не ходит, ни с кем не дружит, дома сидит! Пусть подружится там с кем-нибудь!» Спорить с Натальей он никогда не спорил.
В кого он такой был, его маленький Михась? У Натальи в роду все были энергичные, громкие, ни себе, ни окружающим покоя не давали – что мать её, что Иван Николаич, её отец. Попивал и в подпитии становился совсем уж беспокойным. У него в роду и отец, и дед были люди сильные, спокойные, глубокие – не раскачаешь. Отец под кроватью до сих пор держал гирю пуд весом, выжимал её. А тут худенький молчаливый мальчик, руки тонкие, все рёбра видны. И снова ощутил руки сына, обхватившие его, и щёку, он чувствовал её спиной, через майку.
Солнце грело плечи мотоциклиста. Они мчались по шоссе, ветер приятно овевал лицо, в разогретом солнечными лучами воздухе мотоцикл сильно и остро пахнул бензином, струя сизого выхлопа вилась и крутилась за ним. Павел был завзятый мотоциклист, на выходные с друзьями выезжал в путешествия по окрестностям, с ночёвками в полях; мотоцикл Серпуховского завода у него был всего 120 кубиков, три с половиной силы, он планировал сменить его на более мощный «Иж», но пока не удавалось, были насущные семейные траты.
В дрожании раскалённого воздуха над разогретым асфальтом он увидел две фигуры, возникшие на шоссе. Только что их не было – и вдруг возникли непонятно откуда. Он стал тормозить, и в это время один из двоих вскинул автомат и дал короткую очередь по мотоциклу.
Двое красноармейцев, с расстёгнутыми воротниками, с автоматами, опущенными стволами к земле, о чём-то своём говоря на ходу, неспешно подошли к лежавшему на обочине мотоциклу. Руль был вывернут, переднее колесо ещё вращалось. Они посмотрели на мужчину, упавшего вместе с мотоциклом набок, его застывшая в момент смерти рука сжимала ручной тормоз. За ним, обхватив его тонкими руками, прижавшись к нему щекой, дрожал всем телом маленький мальчик.
Эти двое были диверсанты из полка особого назначения «Бранденбург». Ранним утром, ещё в темноте, пятьдесят диверсантов в форме красноармейцев перешли Буг по захваченному мосту, на который сапёры уложили деревянные щиты, чтобы закрыть поставленные русскими мины, и, разбившись на двойки и тройки, углубились в лес. Много часов подряд они переходили с места на место и во второй половине дня оказались в двадцати километрах от границы. Целый день они слышали гул с той стороны, откуда пришли; иногда взрывы. У них был приказ резать линии связи и прекращать любое движение по дорогам в советском тылу.
15
В это время в Минске, в штабе округа, Павлова вызвали к прямому проводу с Москвой. Он ожидал услышать в трубке голос Тимошенко или Жукова, но услышал совсем другое. И как только он услышал этот негромкий, умышленно размеренный голос, по его широкой спине сверху вниз пополз холодок. Всегда в присутствии этого человека с рябым лицом и сухой укороченной рукой он испытывал чувство, в котором боялся признаться даже самому себе. Он помнил, как в двадцатые годы в Туркестане, в пустыне, где он гонялся за басмачами Ибрагим-бека, он испытывал холодный спазм вдоль спины, чувствуя на себе немигающий взгляд змеи…
– Что у вас происходит, товарищ Павлов? – спросил Сталин. Голос был такой отчётливый, как будто Сталин находился за стеной в соседнем кабинете, а не в семистах километрах от Минска, в Кремле.
– Немецкие войска в четыре часа утра пересекли государственную границу на всём её протяжении, – доложил Павлов, стоя с трубкой у уха в руке. Он стоял «смирно» –
