Невидимый океан по ту сторону полупрозрачной завесы напоминал о себе приглушённым рокотом. По редким зеркальным осколкам между деревьев угадывалось застывшее, в дремлющих лотосах озерцо. Система ажурных мостиков словно удерживала над водой резные бунгало, спроектированные по мотивам санурского дома Адриена-Жана ле Майера, ещё одного художника, связанного с Бали. Он был женат на Ни Поллок, известной исполнительнице легонга – танца, жестом и взглядом рисующего сюжет из древнего эпоса. Три четверти века назад, в 1935-м, студия
Paramount выпустила с её участием картину под названием “Танец девственниц”, ставшую одной из последних немых техниколор[30] -кинолент. Словом,
Tugu успешно тянул на заслуживающий внимания культурный аттракцион. Построенный на окраине рыбацкой деревни Чангу несколько десятков лет назад, он представлял собой ассамбляж ар-деко и традиционного стиля, с кропотливо подобранной обстановкой и занимательной коллекцией антиквариата: музыкальных инструментов, марионеток для кукольного и теневого театра, ручного текстиля, старинных костюмов, обрядовых масок и украшений. Своё название этот насмешливый
Памятник колониальному шику оправдывал превосходно, хотя не вполне буквально. Память, обзаведшаяся плотью, франкенштейн утраченного времени, наново собранный из обломков, частью уцелевших, частью стилизованных.
3
Гости, лоснясь золотым, бронзовым и розоватым загаром, с шиком полуодетые, слетались, как крупные бражники, парами и небольшими подвыпившими компаниями. С улицы внутрь павильона вёл крытый подиум, сопровождённый шеренгой каменных идолов, задрапированных в ткань поленг. Анна успела выяснить, что этот сакральный орнамент предсказуемо отвечает за равновесие тёмных и светлых сил. На каждую чёрно-белую приходится пара серых квадратов: издержка переплетения нитей. Из этого наблюдения следовало наглядно, что воплощение чистых идей имеет кое-какой побочный эффект. Вернее, продукт – стружки, обломки, обрезки. Не осмысленный до поры, неотсортированный мусор, претендующий на свою половину мира.
Уорхол считал, что в конечном итоге стать мусором – чем-то, что следует выбросить или отправить подальше в чулан, разложив по коробкам из коричневого картона, – это удел любой рукотворной вещи[31]. Чем раньше её таковой назначить, тем, выходило, и лучше: только пустое пространство, считал он, “не пропадает зря”. То же относится к воспоминаниям. И, надо отдать ему должное, собственное искусство он с лёгкостью признавал таким же ненужным хламом, загромождающим понапрасну роскошную пустоту. Возможно, этот конфликт, однажды осознанный, сделал его художником. Искусство рождается из противоречий. Правда и то, что до некоторого момента оно честно старалось их разрешать, пока дадаисты не объявили, что “можно одновременно предпринимать противоположные действия на одном свежем дыхании”[32]. И тогда искусство словно впало в детство.
В каком-то смысле поленг – картина сосуществующих в творческо-детском сознании антагонизмов, с огромной серой зоной неясности и недоговорённости. Это пространство “серого шума” – вместилище тайны, где среди сора могут отыскаться лучезарные сюрпризы, которые художник извлечёт из неизвестности со смешанным чувством ужаса и восторга.
Дома в шкафу у Анны висела рубашка в такую же чёрно-бело-серую клетку, с острым высоким воротником и золотой державкой в колечке, как у Сатурна, – эмблема британского панк-монархизма. Снов обожал Вивьен Вествуд, носил её вещи сам и одевал в них Анну. На вечеринку в Tugu она тоже пришла в одном из подаренных им кособоких платьев, которые всегда ей очень шли. Это, светло-серое, собрано было из лоскутов, угловато торчавших в стороны продуманными лохмотьями.
Посреди павильона, оскалив клыки, навис над концертным роялем крылатый демон. Стайки гостей, чирикая, рассаживались по местам. Наконец появился сам исполнитель, одетый во фрак. Поклонившись, он храбро уселся в точности под распахнутой пастью. Тут же, быстро, как в театре, стало темнеть. Ночь окутала зал сплошной пеленой, приглушая журчание разноязыкой речи. Стихая, она сливалась с дальним гудением океана, затопляющим паузы между нот. Поляк-пианист заиграл Шопена. Под высоким куполом, как вспугнутые ласточки, заметались летучие мыши.
Первое, кстати, что их изумило на Бали, – множество ласточек. С виду, как подмосковные, словно ты где-нибудь под Можайском – и осеняет: те же! Сезонная миграция, на дворе январь. Снов хохотал от радости, как ребёнок.
4
Хенрик и Джоан опоздали к началу и подошли их поприветствовать уже после концерта. Вскоре к их квартету подсел и исполнитель с молодой застенчивой женой. Им было от силы по двадцать пять, девчонка в очках и вовсе выглядела подростком. Взяли ещё шампанского. Во втором отделении Александр Кудайчик (так звали поляка) играл для гостей Чайковского и рад был, что в их числе оказалась русская пара.
Несколько лет назад он перебрался из Польши в Глазго. Долго искал работу, которая бы ему подходила, и, заприметив рояль, устроился уборщиком в университет. Вечером после смены, оставшись один, он в пустом зале садился за инструмент. Вместо того, чтобы пресечь непорядок, секьюрити отрегулировали камеру видеонаблюдения. Музыкальные вечера у монитора быстро превратились в тайную традицию. Вскоре о секрете пронюхали студенты, от них профессура. Когда после очередного несанкционированного концерта пустой зал вдруг взорвался аплодисментами, уборщик едва не грохнулся в обморок. Происшествие получило огласку, посыпались приглашения. Теперь Александр – любимец и гордость города Глазго. На Бали он прилетел ради единственного выступления, о котором его попросили здешние шотландские экспаты, собравшие около двух сотен гостей: местный бомонд почти в полном составе, включая пару особ из упразднённой монаршей династии. Стильная вечеринка внутри старой цветной кинокартины, никем никогда не снятой.
5
С Хенриком и Джоан Сновы познакомились на четвёртый день после приезда. Хенрик был dutch painter, голландский живописец, как он сам себя c достоинством представил, c русо-седой косичкой и бирюзовыми северными глазами. В его работах в самом деле чувствовалась школа, старая и добротная. Как и привитое с детства уважение к ремеслу: Хенрик был сыном потомственного стеклодува. Живописи он учился в Бельгии, зарабатывая на учёбу ручным производством досок для сёрфинга. Джоан занималась скульптурой и ювелирным делом. Серьга у неё в правом ухе – сырой аметист на длинной подвеске – потрафила бы “дикарскому” вкусу завсегдатаек позднесоветского Коктебеля. Впрочем, на жизнь она в основном зарабатывала съёмкой для модных журналов, которые, как бабочки-подёнки, во множестве здесь открывались и почти сразу же закрывались. Их непрерывный круговорот служил Джоан стабильным источником дохода.
– So tired of Asian models, if you only knew![33] – сходу взяла она быка за рога.
Saga, мимолётное издание с эпическим прицелом в бесконечность, заказало ей съёмку очередной модной коллекции. Бали – рай для дизайнеров средней руки. Климат ровный и мягкий, хлопок и шёлк стоят копейки, ручные промыслы – роспись, вышивка, кружево – тоже почти ничего, поэтому даже недорогая повседневная одежда местного производства выглядит затейливо и нарядно. Она приятна на ощупь, не мнётся, живёт не дольше цветов, осыпаясь
