добраться до ванной, пришлось маневрировать – из гостиной по длинному коридору, после налево в коротенький, где стоял папин верстак. Облезлая дверь, та, что прямо, скрывавшая струпья под синим матерчатым календарём с олимпийским мишкой, вела на кухню. Клеёнчатая лазурь на стенах имитировала голландские изразцы: мельница, ваза с букетом, мельница, снова букет. Во многих местах обои отклеивались, обнажая изнанку, засиженную тараканами. Над косяком кухонной двери висел на гвозде спаянный из гнутых пробок от пива варёный рак: род сувенира, чрезвычайно популярный в ГСВГ наряду с самодельными кружками и макраме из больничных капельниц.
Раков, живых, ловили руками в ручье, впадавшем в лесное озеро – бывший песчаный карьер в нескольких километрах от части. Если на велике, то по шоссе получалось минут пятнадцать, между обочиной полигона и полем лиловых люпинов. Велик у Ани был сборный, как и у многих, с рамой, переваренной из мужской. Их из деталей, подобранных на свалке, за несколько марок монтировали солдаты. Пойманных раков чаще варили на месте, в большом котле на костре. Если же привозили домой, грудой ссыпали в ванну, залив водой на четверть, но не выше, чтобы не разбежались. Один, с голубым мягким панцирем, всё-таки изловчился. Он был не такой, как все: думали, может, отравленный, и сомневались, можно ли его есть, а он разрешил все сомнения, просто исчезнув к утру, ускользнув сквозь таинственную прореху, и не напомнил о себе больше ни шебуршаньем под ванной, ни тухлой вонью. Вряд ли он был отравлен, его поймали в том же ручье, к тому же известно, что в грязной воде раки не водятся. Опасения, однако, не выглядели совсем уж безосновательными – многие водоёмы Восточной Германии были сильно загрязнены отходами химического производства. Пасхальная безмятежность окружающего ландшафта не выдавала подвоха, и странно было следить, как скользят по зеркальной глади кудрявые, чуть розоватые клубы токсичной пены, невинные и сияющие, будто райские облака.
Объёмом улова легко объяснялось плескание, доносившееся из ванной. Рыба и раки в оббитой чугунной чаше были почти такой же привычной картиной, как и цилиндр титана, гревший воду до кипятка, и штабель брикетов бурого угля, которые Аня с мамой вместе таскали в вёдрах с развала у дальней котельной. Нажав выключатель, она толкнула скрипучую дверь и тут же ослепла от веера брызг. Нечто, зашипевшее ядовито и непонятно захлопотавшее, переполняло ванну… это был лебедь. Живой, настоящий, с крыльями, скрученными верёвкой, он, как змея, резко выбрасывал длинную шею и, щёлкнув коралловым клювом с чёрным наростом у основания, тут же упруго, зигзагом сгибал обратно. Поражённая этим немыслимым зрелищем, Аня почти захлебнулась – испугом скорей, чем восторгом. Потом он сменился взволнованным любопытством, но ненадолго – лебедя было жаль. Отца, который привёз его, тоже.
Когда все проснулись, папа сказал – виновато, как показалось Ане, – что лебедь был ранен. Его зовут Гоша, сказала мама и сразу же после завтрака занялась рыбой, с которой нужно было как-то управляться, и чем скорее, тем лучше. Аня понимала, что лебедь – это подарок, что папа привёз его для неё, но, не заслужив такого чуда, не знала, как ей быть. Сказочная птица, будто проклюнув случайно канву, из мира чудес вынырнула на изнанку, всю перепутанную, как лихорадочный сон.
К облегчению Ани, оторопь и неловкость скрадывались суетой. К полудню все в городке уже знали про Гошу и целый день ходили глазеть, уходя с рыбинами в авоськах. К вечеру Аня с отцом погрузили его в коляску служебного мотоцикла и отвезли на озеро. Он – а может, она – заскользил по воде, поджимая правую лапу. Крыло над ней тоже выглядело примятым. Аня видела Гошу ещё два-три раза, когда приезжала на озеро в выходные. Он заметно окреп. Казалось, даже подрос после осенней линьки. Потом куда-то исчез.
Часть четвёртая
Дада и net net
1
Солнце, почти не рисуя теней, тусклым белым пятном брезжило через канву мутного неба. Хороший свет для живописи, машинально отметила Анна, поймав себя на том, что по привычке думает мыслями мужа. Снов терпеть не мог яркого солнца. Он любил осень и зиму. Особенно снег.
На столе под навесом – айфон, кофейная чашка и томик стихов. Всё как всегда: натюрморт “Утро на даче”, разве что кокосовые пальмы вместо ёлок. Бриз, не читая, треплет страницы. Кириллическая строфа сигнальным флажком отмечает несостыковку стилей. Снов бы немедленно высказался, но он встаёт позже.
За семь с половиной лет не насчитать было недели, которую они провели бы порознь, и этой парой часов утреннего одиночества Анна научилась дорожить. Не потому, что брак тяготил её, вот уж нет. Ей нравилось быть замужем за Сновым. Она давно привыкла жить его идеями, почти без сожалений заперев предшествующий опыт где-то в архивах памяти. Вся её жизнь до их встречи словно была подготовкой, сделавшей из неё ту Анну, которая именно Снову была интересна и необходима. Лучшего он не искал, и небольшая доза утреннего одиночества требовалась ей скорее для поддержания в должном порядке источника интереса. Чтобы фонарь не коптил, нужно снимать нагар. При этой мысли Анна снова усмехнулась: муж обожал керосиновые фонари.
Предательской моде сбегать от русской зимы на экватор они поддались, оправдавшись её практичным соображением: месяц на вилле у тёплого океана обходился дешевле, чем переделкинский дачный, прошитый леденящими сквозняками. Минус её с сыном бронхит. Снову в этой идее мерещился дух измены, подозреваемой им во всякой миграции, но утончённый протест день ото дня слабел под напором здравого смысла. Её. В практических вопросах он всегда охотно, если не сказать с облегчением, уступал ей первенство. Остатки сомнений, надеялась Анна, сметёт без следа стремительность перемещения.
Только взрастила. Вдобавок посеяв новые. Смена сезона, реформа ландшафта – без положенного ожидания; торопливость, никак не идущая к его пониманию Путешествия. Старомодная вескость этого слова обесценивалась суетой, которая грубо расшатывала привычную сопряжённость времени и пространства. Экзотика его не раздражала – она развлекает ум, никак не угрожая отработанному за жизнь навыку восприятия мира. Опасность Снову чудилась в другом: чужеродный контекст угрожал изменить смысл самых простых, будничных образов и понятий. Снов не любил двусмысленностей.
Приняв во внимание все его аргументы, Анна предложила расценить их зимнюю вылазку как ироничный курьёз, скажем, визит к антиподам. Это-то Снов и ценил в ней больше всего: с любым его внутренним страхом Анна справлялась, переключая стрелку путей, – и вместо беспросветного тупика они уже неслись навстречу приключению. Нехотя он согласился, оставив за собой право, если найдутся причины,
