в сказках правилу, Герцог, вскочив на коня, умчал по делам, оставив жену в одиночестве дома;
к Графу Дракуле, сказал папа, но это звучало ясно и по-немецки. До замка он добрался на другой день поздно вечером, заночевав перед тем на постоялом дворе. Граф оказался лысый и бледный как смерть, в чёрном плаще с острым высоким воротником, и обладал способностью превращаться в летучую мышь. Из особых примет – два змеиных резца под верхней губой; крючковатые кисти; длинные ногти, немного прозрачные; уши большие и заострённые, как у Спока[27]. Когда Герцог порезал за ужином палец, Граф не на шутку разволновался и захотел сам слизать кровь. Потом он увидел портрет жены в медальоне и сразу её узнал, хотя и не подал виду. Сказал только, что у неё
красивая шея. Тут-то и стало ясно, что эта жена – его, а не Герцога: такая же бледная и синяки под глазами. Пока Герцог спал, Граф укусил его в шею, после чего поплыл за женой – в гробу, помещённом в чёрный корабль под темноватыми парусами, вполне возможно, что алыми – этого на чёрно-белом экране было не разобрать.
Граф был с большими странностями: слишком ужасен, чтобы быть страшным, сказала мама, и Ане показалось, что она уловила в её словах некую загадочную суть. Что-то когда-то с ним произошло не до конца объяснимое, вроде тех мутаций, которые происходили с японцами после атомной бомбардировки. Лекарства от них не помогали, и Аня, как все дети, немецкие и русские, складывала журавликов из бумаги – в надежде хоть немного уменьшить масштаб эпидемии.
То, что ужасный Граф так сильно любил свою потерянную жену, трогало сердце, как в волшебной сказке “Аленький цветочек”, к тому же он вызывал естественное сочувствие по причине его хронического заболевания. Днём, когда гроб открывали, Граф превращался в крыс и в песок, поскольку боялся дневного света. Этим, похоже, и объяснялась его мертвецкая бледность, как у травы, растущей под камнем, куда не способны проникнуть солнечные лучи. Жена его, правда, света не боялась и вполне спокойно гуляла по берегу моря – но ведь она была молода, и, вероятно, болезнь у неё находилась пока что на самой начальной стадии. Кроме того, Граф боялся креста – не фашистского, просто церковного – при виде его он ёжился и закрывался руками, но в этом Аня как раз ничего странного не нашла. Когда её подруга Лена из соседнего подъезда, дочка прапорщика Нетёсова, вся в конопушках, как у отца, призналась, что крещёная, и показала зелёный эмалевый крестик на шёлковой ленте, который хранила в коробочке, Аня, между прочим, тоже испугалась. Как раз перед этим они втроём обсуждали один очень сложный вопрос: кто главнее, мама или Ленин, – и затруднились прийти к однозначному мнению. В споре участвовала Милана, Ленина соседка по подъезду, папа которой тоже был прапорщик, по фамилии Лазарян, и они поклялись, что никому не выдадут Ленкину тайну. Семья Лазарянов была из Баку, а Нетёсовых из Самарканда. Обе девочки учились с Аней в одном классе.
До этого дня Аня ещё никогда не видела вблизи церковных крестиков, если не считать брелочков крест-якорь-сердце на цéпочке, как у Миланки: они продавались в галантерее. Такие брелочки были у многих, и Ане тоже хотелось, но мама ей сказала, что это неприлично, и подарила просто цепóчку с сердечком из серебра.
К своей прекрасной жене Граф и Герцог прибыли почти одновременно. Герцог уже заразился от Графа светобоязнью и с утра до вечера просиживал теперь в кресле у окна, отгородившись от него шторой. Увидев Графа впервые, жена испугалась – от неожиданности, потому что не сразу его заметила: он, войдя в ванную, не отразился в зеркале, – но постепенно привыкла и разрешила ему выпить у неё кровь, хотя это грозило ей смертью. Это было что-то вроде донорского переливания, чтобы облегчить симптомы. Граф сперва выпил, а после совершил самоубийство при помощи дневного света, и теперь уже стало больше похоже на “Ромео и Джульетту”. Врач, проводивший осмотр, для верности всадил ему в сердце заточенное полено: осиновый кол, сказал папа; а Герцог вскричал: он убил человека! – и вызвал полицию. Ногти его уже отросли, он очевидным образом перенимал черты Графа, только волосы ещё не все выпали. Тут наконец-таки Аня сообразила, что и жена их не умерла, а спит летаргическим сном. Теперь стало ясно, зачем предыдущая версия этого Графогерцога прихватила с собой запасные гробы – чтобы незаметно вывезти супругу в свой волшебный замок и разбудить, когда превращение окончательно завершится.
12
Выскользнув из комнаты, Аня захлопнула дверь и наступила в лужу. Бордовый линолеум, непохоже, хотя и старательно изображавший паркет, весь был заставлен тазами и вёдрами. Даже детскую ванночку вытащили с антресоли. Ёмкости были заполнены крупными рыбами. Многие шевелились, две или три, поспешившие выпрыгнуть за борт, валялись теперь без движения. Ночью отец во хмелю вернулся с рыбалки, дальней и важной, с немцами. Некоторых из них Аня знала в лицо, они приходили в гости, и мама пекла пирожки и варила солянку. Больше никто в городке немцев у себя в гостях не принимал, и Аня знала, что, несмотря на молодость и совсем недавнее звание майора, в части отец занимал особое положение, даже мог сам выбирать, какие носить знаки различия[28]. К ним на обед немцы[29] всегда приходили в штатском, охотничьих шляпах и светлых плащах, а в клуб на концерт Девятого мая – в парадной военной форме. Аня хорошенько рассмотрела их оставленные в гардеробе фуражки, зеленовато-серые, цвета осин на ветру, с серебряными кокардами из дубовых листьев. Потом, в тот же день, стоя в строю на фоне солдата с девочкой на руках, она вместе со всеми читала со сцены стихи в “монтаже”, пела в хоре военные песни и танцевала с грехом пополам матросское “яблочко”.
Судя по ночному хлюпанью и взволнованным голосам, улов был порядочный. Шум разбудил не только Аню, но и, как нетрудно было догадаться по нытью за стенкой, детей военного фельдшера Чуя, Аллу и Алика, маленьких и прозрачных, как восковые куклы. Но чтобы такая куча мала! Когда подсчитали, карпов оказалось ровно девяносто – с теми двумя, начинавшими тухнуть, которых отец выбросил вечером из мотоциклетной коляски. Плюс две большущие щуки. Одна была живая и до крови цапнула маму за палец. Щук и с десяток карпов оставили на уху с расстегаями, жарку и фаршировку, а остальных раздали соседям.
Когда Аня встала, все ещё спали. Чтобы
