у него:
– Ты не хочешь здесь спросить у кого-нибудь?
– Все еще сомневаешься, что твоя жена сбежала? – ответил раб.
– Я же сказал, возможно…
– Тогда отправляйся к своим родичам. Лично я не сомневаюсь, что она сейчас на пути в Мекку.
Раб не дал Харесу сказать ни слова. Вместо этого он вскочил на лошадь и тронулся в путь. Харесу не оставалось ничего другого, как последовать в ночь за своим спутником.
* * *
Халима забылась сном. Время от времени она просыпалась от шороха, который издавали антилопы, задевая кустарники, но потом сразу же засыпала. Сон приходил и уходил, как тогда, когда она, уставшая и измученная, возвращалась из пустыни. Она не хотела спать. Пока еще оставалось время, надо было быстрее проехать эту пустыню…
– Уже столько ночей, как я собираюсь рассказать тебе сказку, но ты все время засыпаешь. Ах, как же ты сладко спишь. Отец говорил мне, что со сказкой путь кажется короче, а ночь длиннее. Ты слышишь, что я говорю? Слушаешь ты или нет, но этой ночью я должна рассказать тебе сказку. Теперь уже неизвестно, будем мы вместе или нет. Соня, ты меня слышишь? Не знаю, какая сказка тебе понравится. Я ведь прежде не рассказывала сказок ни одному царю! Даже как-то неловко. И действительно, что же наговорили эти чужаки? Я не поверила ни единому их слову, разве только тому, что ты станешь царем всего мира. Если хочешь правду, то в этом они не ошиблись. Ведь разве каждый ребенок не есть царь всего мира? Я не знаю, какую сказку рассказать, чтобы тебе понравилось. Как же сложно рассказывать царю сказку, если о его собственной жизни когда-нибудь будут слагать легенды. А почему бы и нет? Разве ты чем-то хуже других сказочных героев? Мне кажется, что твоя собственная жизнь лучше любой сказки. Рассказчик должен сам слагать сказку, а иначе он ее урежет наполовину. И твою сказку я должна сложить сама. Теперь ты можешь выбрать любую часть своей сказки, и я сложу ее. Мне не трудно. Ночь превращу в день, а день – в ночь. Ты только укажи, что мне делать. Слушаюсь и повинуюсь.
– Раньше я никогда не рассказывала тебе сказку об одном маленьком царевиче, которого отдали на воспитание бедной семье. Во всех сказках есть два вида героев: одни бедные, у которых от голода ночью сводит живот, другие богатые, которые, наоборот, не могут заснуть от обжорства. Но наш царевич отличался от всех других, потому что он тоже не мог заснуть от голода. Дело в том, что у его матери не было молока. Вот как раз в этот момент и появилась одна бедная женщина. Ты этого не помнишь. Разумеется. Ты тогда был совсем крошкой. Конечно, не ты, а другой! Это был другой мальчик, немного похожий на тебя. Мальчика завернули в белую пеленку. Кстати, ты помнишь лицо своей матери? Ты наверняка решил, что я и есть твоя мать. Ведь всякий раз, когда ты просыпаешься, ты видишь меня рядом. Нет, дорогой, я не твоя мать, я твоя пленница. Ты пил мое молоко, а мне было так сладко с тобой. Мне неведомо, насколько сладко мое молоко, но твои уста… Когда я видела, как в уголке твоих губ застывала капелька молока, это были самые приятные моменты моей жизни. Я прежде никогда не говорила, но у тебя такие очаровательные губки. Такие сладкие. Когда ты смеешься, твои губки распускаются, как красные цветы граната. Я тебе рассказываю об этом, и ты думаешь, что у тебя обычные губы. Ты видел, что у меня и у Хареса они тоже есть и находятся вокруг рта! Но твои губки совсем другие. Вместо обычного рта на твоем лице имеется лишь крошечное отверстие, чтобы вдыхать воздух. Ты устал? Я ведь еще не начала сказку. Еще не рассказала о том, чего желала та женщина. Несчастная, та самая кормилица царевича, от всего сердца желала лишь того, чтобы хотя бы один раз омыть его глазки. Она понимала, что до нее лицо мальчика орошали водой только ангелы. Ты спишь или нет? Если не спишь, то знай, что сегодня, кажется, последняя ночь, когда Халима говорит с тобой. Мне хотелось бы взять с тебя слово, чтобы однажды ночью ты опять поспал на моей груди… Ты заснул? Ты спи, а я расскажу тебе свою сказку.
* * *
Как же понимал раб в такую ночь, что он идет по верному пути, а не по бездорожью? Вокруг царила тьма, и ничего нельзя было разглядеть. Раб шел пешком. Держа лошадь за уздечку, он периодически останавливался и смотрел по сторонам, обращал взор к небу, звездам, определял направление ветра, а потом опять пускался в путь.
Харес, сидя на лошади, нехотя ехал следом и размышлял о том, как поступит раб, если найдет Халиму и мальчика. «Вдруг он обидит их?» – беспокоился он. Харес даже подумал сначала оставить раба и самому отправиться на поиски жены и ребенка. Несколько раз он переставал пришпоривать лошадь, но так и не решился уехать. А если раб первым догонит Халиму с мальчиком? Если он останется вместе с рабом, ему будет спокойнее. Харес никогда не знал, как им с Халимой надо поступать: ни в тот день, когда она не хотела принимать в свою семью этого ребенка, ни этой ночью, когда приходилось ехать за ними следом. Сначала не хотела брать мальчика, а теперь ночью бросилась его спасать… Достаточно вспомнить слова Халимы, которая когда-то говорила, что мальчик-сирота принесет их семье одни несчастья. В ту пору все женщины племени Бани-Саад вернулись домой с детьми, взятыми на кормление, и только в его семье не было никого. Если бы Харес не настоял на своем, то Халима и не посмотрела бы в сторону господского мальчика. Харес горько улыбнулся и подумал: «А теперь она бежит от меня! Надо было вернуть этого ребенка, как только узнали, что он сирота. Но что теперь об этом жалеть!»
На базарной площади в Оказе[3] было тогда очень многолюдно. В дом Господина пришли сразу несколько молодых кормилиц, у которых было в избытке молока, но ребенок от всех отказался. Еще на пороге дома Халима хотела развернуться и уйти. Другие кормилицы как раз в тот момент выходили наружу. Лица женщин были закрыты черно-белыми платками. В мекканских краях было жарко и душно. На базарной площади Оказа несколько мужчин читали хвалебные гимны в честь Аллат[4] и Хубала
