же не думала… не собиралась ночевать.
– Аяла тебе одолжит что-нибудь, – сказала миссис Швебель и повернулась к младшей дочери: – Дашь Рэйчел что-нибудь переодеться?
Аяла мрачно на нее глянула.
Вообще я терпеть не могу ночевать в чужом доме – не только потому, что у меня меньше контроля над тем, что я ем, но я вообще не люблю чужого присутствия. Предпочитаю спать в полном отделении от людей. Но что это значит для нас с Мириам – надраться вместе, а потом для меня – остаться ночевать? Я чувствую тревогу, но тревогу радостную.
– Все, договорились, – закончила миссис Швебель. – Девочки, быстрее. До заката три минуты.
Глава тридцать четвертая
В цоколе все было для меня уже приготовлено. Диван-кровать раскрыт и застелен розово-зеленым одеялом, старым, но уютным. Все тут было как во всем доме: мягкое, старое, но уютное. Мне подумалось, что для некоторых смысл жизни – тактильные ощущения, расслабление, хорошее самочувствие и мироощущение. В семье Швебелей мог быть такой вот риторический девиз: «А почему тебе не взять три подушки? А почему не накрыться лишним одеялом? Почему не сделать просто уютно?»
– Я еще и нагреватель включу, – сказала Мириам. – Поставлю на малый нагрев. Если ночью захочешь сделать посильнее, делай.
– А Богу это как?
– Богу надо, чтобы ты не мерзла.
Мы вернулись за стол. Тогда миссис Швебель встала и зажгла свечи, обозначая начало шаббата. Провела руками перед лицом, будто дирижируя симфонией.
– Шхина, – сказала она. – Божественный свет.
Она начала распев благословения над свечами, и все семейство подхватило мотив. А мне приятен был факт, что эту песню я знаю. Старая добрая молитва «барух ата», которую мы учили в ивритской школе. Я знаю благословение над вином и благословение над хлебом, это просто разные варианты «барух ата». Здесь пели чуть на другой мотив, чем тот, которому меня учили. И когда они запели другие песни, я поняла, что это общее правило. Слова я почти все знала, но мелодии отличались. Швебели запели «Осе шалом», и вдруг мне стало очень одиноко. Это была любимая бабушкина песня. Они сейчас ее пели совсем на другой мотив, и мне хотелось сказать: «Нет, у вас же совсем неправильно, вот как надо!» В любом случае – научить их бабушкиной мелодии.
Но подумала: а вдруг как раз бабушкина мелодия неправильная? Мелодия, выданная низшим евреям и неверующим. И тогда мне стало грустно, что моя бабушка всю жизнь думала, будто поет правильно.
– Когда ты в шулу идешь? – спросил Эйтан, когда мы допели «Осе шалом».
– Я уже в школу не хожу, я работаю.
– Шулу, не школу, – поправила меня миссис Швебель. – Это синагога.
– А! Ну, я… я сейчас и в шулу тоже не хожу.
Я нашарила в кармане юбки одну из пяти никотиновых жвачек, которые туда положила россыпью.
– А какие ты еще песни знаешь? – быстро спросила Мириам.
Мне трудно было навскидку вспомнить. Была одна, которую я по-настоящему любила, выучила перед собственной бат-мицвой. У нее был красивый мотив, такой, который действительно уносил меня и создавал чувство, будто меня заполняет тихая благодать. Но я боялась ее петь, потому что она была на английском, не на иврите.
– Давай, – сказала Мириам. – Если знаешь «Осе шалом», то наверняка еще какие-то.
– Ладно.
Я набрала в грудь воздуху и запела:
– Древо жизни оно для них, кто крепко держится за него, и счастливы все, кто его держит! Древо жизни оно для них, кто крепко держится за него, и счастливы все, кто его держит!
– Интересно, – заметил мистер Швебель. – Тут на самом деле цитата из книги «Мишле», книги притчей. «Она есть древо жизни для них, кто взялся за нее, и благословен будет всякий, кто крепко ее держит».
– О как, – сказала я. – Класс.
– Я не знал, что это песня, – продолжал он. – Видимо, реформистская традиция. На иврите звучит как «Эц хаим ги ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар». Если хотите так петь.
И вышло так, что я их стала учить этой приятной мелодии, которую знала и любила, положив на нее ивритские слова, которые мистер Швебель терпеливо повторял, пока я их не запомнила.
Глава тридцать пятая
А после пения мы стали есть и пить. Миссис Швебель приготовила потрясающий ужин: жареная курица с хрустящей маслянистой корочкой снаружи и сочным мясом внутри. Еще она была набита солоноватой начинкой, хрустящей, с сельдереем. К ней миссис Швебель подала что-то вроде яблочного компота, и вкус у него был как у яблочного пирога. Еще была тушеная морковь с корицей, блюдо из мясных шариков в кисло-сладком соусе, где плавали изюминки, и хала с маргарином.
Я представила себе, каково было бы тут есть, если бы я считала калории. Несколько бокалов вина – это уже было больше, чем мой прием калорий за обычным ужином. И слава богу, что я не считала и ела халу – сладкую и волокнистую снаружи, нежную изнутри. Как будто я себе в рот клала роскошную постель.
Я смотрела, как ест Аяла. Мириам, ее мать, отец и братья брали всего по второй порции и ели прожорливо, но Аяла свою порцию только поклевывала. Это вызвало во мне некоторый укор по отношению к себе, будто и мне бы следовало поступать так же. Но слишком все было восхитительно, чтобы сдерживаться. Я три раза сказала миссис Швебель, как вкусна у нее еда, и она каждый раз сияла. Говорила, что дети уже привыкли к ее готовке и потому не хвалят ее за кухонный талант. А когда я себе брала вторую порцию каждого блюда, она улыбалась.
– Как ты хорошо кушаешь, – говорила она.
Это мне напоминало, как горда была моя бабушка, когда мы ходили в «дели» на Второй авеню, и она говорила:
– Вот на этом огурчике твое имя написано.
– А правда, хорошо? – подхватила Мириам.
– Правда. Для такой худощавой девушки – просто прекрасно.
Я просияла, как герой. В свете свеч, в теплоте вина, в счастливой легкой семейной болтовне мне так легко было думать, что это и есть правда. Когда я встала помочь собирать посуду, миссис Швебель меня посадила обратно, укоризненно сказав:
– Ну нет, ты сегодня наш почетный гость.
Я совершенно естественно чувствовала себя своей. Они только потому так тепло отнеслись, что я еврейка? Но какая же я еврейка по сравнению с ними? А все равно они меня как свою принимают. И мне было очень приятно, что в своем гостеприимстве они совершенно не учитывают все
