меня к следующему фонарю – он и не заметил, что меня с ним не было целую жизнь.
Он не оглядывается. Это я хочу оглянуться – чтобы посмотреть на того, кто вернул меня из зимы. Нет, не разглядеть, лунный свет бьет в глаза. То ли я вижу какой-то нечеткий силуэт, то ли сам себе его придумываю.
Но даже если ничего не вижу, я все равно слышу звук. Что-то знакомое. Дорогое.
Кажется, это гул двигателя.
– Ты что, совсем долбанулся?! – орет испуганный голос того, кто на этот раз меня обнаружил.
Да, человек. Это я! Я долбанулся!
Скажи мне, пожалуйста, это еще раз! Можешь даже говорить не переставая.
Уже в кабине грузовика, когда снова стало можно думать, я как раз и подумал. Подумал: просто совпадение. Случайность. Две. Две счастливые случайности. Меня вытащили тогда и вытащили сейчас.
И луна здесь совершенно не при делах. Потому что, ведь если при делах, значит, кто-то идет за нами по пятам в лютые морозные ночи, когда на небе висит огромная, страшная и желтомордая.
А если так, я бы совершенно не хотел об этом помнить.
лето. Ксения Буржская. Наташенька и огонь
– Наташенька, Наташенька, – шепчет он. И руки свои липкие протягивает.
– Ты выпил, леший? – спрашивает она. В маленькое окошечко видны только круглые локти и недовольный рот.
– Выпил маленько! – Виталик сует в окошко большую мозолистую руку, но Наташа отстраняется. – Праздник же, – виновато говорит он.
Наташенька дуется.
– Ты мне обещал, – говорит она. – Зимой еще.
– Мм?
– Ты говорил: вот будет лето, я тебе бизнес подарю. Ларек открою. А ты будешь жить, Наташа, радостно и смотреть в окно, а не в эту вот… щель. – Наташа отталкивает его руку, и та замирает по ту сторону окошка.
– Так я открою. Открою, Наташ.
– Ой, да иди в жопу, а. Мне поссать пора. – И окошко захлопывается.
Наташа встает – колени от долгого сидения даже скрипят, с трудом протискивается между прилавком и всякими коробками с товаром, плечом толкает скрипящую дверцу сзади, та с размахом распахивается и громко бьет железом по железу.
Наташа обходит ларек и, не глядя на Виталика, устремляется в сторону продуктового. На нем вывеска: «Ирина». Половина букв не горит, надо лампочки поменять, поэтому выглядит как «И. на».
На Наташе короткая синяя джинсовка, красный топ с вышивкой, короткая джинсовая юбка и белые кроссовки.
Виталик поправляет кепку, устремляется за ней.
– Эй, ну чего ты, – говорит он и цепляет ее за плечо. – Ну чё ты, чё ты?
Наташа оборачивается. Лошадиный хвост белых, свежеокрашенных волос обнимает ее левое плечо.
– Мне вон даже ссать противно в магазе, названном именем твоей бывшей, – обиженно говорит она. – Чем я хуже-то?
– Ты ваще лучшая, – говорит Виталик и притягивает ее к себе. От него пахнет водкой и одеколоном.
Наташа утыкается носом в его щетинистую шею.
На нем ужасная жилетка с карманами, из одного кармана особенно воняет бычками: он любит туда складывать, чтобы потом, когда сиги кончатся, еще бычки посмолить. Наташу это ужасно бесит – он вроде не бедный, чтобы вот так. Виталик ей на это говорит, что потому она и не бизнесмен, а он да.
– Я с Игорем перетру, – говорит он ей.
– Ну пойду тогда поссу, – кивает она.
– На Ивана Купалу придешь? – кричит он ей вслед.
– Сначала дела порешай, – отвечает Наташа спиной.
Виталик прыгает в тачку, заводится, падла, не с первого раза, едет в Гараж. Там уже дым коромыслом, пьют, толкают бильярдные шары и трут – громко, слов не разобрать. Виталик находит Игоря, тот в идиотском свитере с лошадьми, а, между прочим, июль, но ночи зябкие.
– Слышь, почем твой ларек на Фрунзе, я хочу его купить, – закидывает удочку Виталик.
– Не интересно, – отмахивается Игорь и перекидывает кий через ладонь.
Виталик подходит с подветренной, начинает немного бычить:
– Как чела тебя прошу, давай мирно. Мне этот ларь нужен.
Игорь смотрит на него невежливо, но не враждебно.
– Друг, ну представь, я прихожу и говорю: продай мне свою «Иринку». А ты чё?
– «Иринку» не могу, это мое основное дело. Но мне ларек потому и нужен, Наташку бесит «Ирина».
– Чё? Ты всерьез, что ли, из-за этого? Так поменяй название.
– Не могу название. Это бренд.
– Чё это?
– Ну короче, продашь или нет?
– Или бабу поменяй.
Виталик уходит расстроенный. Надо бы вломить этому Игорю арматурой, да у него временно ресурсов нет – за ним и так менты приглядывают.
Какой-то из ближайших вечеров – Иван Купала. Виталик до конца не уверен, что это за праздник, зачем прыгать через костер и почему нужно искать папоротник, но он подъезжает к ларьку накануне, достает лом с заднего сиденья и под одной отколупывает буквы под звонкий Наташкин крик.
– Ты чё, совсе-е-е-ем? – орет Наташка, а Виталик молча сбрасывает вниз «р», «а» и «ё», а «к» чуть Наташку не прибивает.
Потом берет аэрозольную краску (Наташка хватает его за рукав и виснет на нем, но Виталик ее отбрасывает на капот своей «девятки») и пишет прямо по канту ларька: Н А Т А Ш Е Н Ь К А.
– Все, – говорит он, закончив писанину, – теперь это твой ларек.
– Правда, что ли? – спрашивает она. – Ты правда купил его, и я могу больше не работать?
– Можешь, – говорит Виталик, но как-то не очень уверенно. – Но не сразу. Надо ж тебе замену найти.
Наташа кивает, она очень рада, елки-палки, наконец-то дельный мужик. Будет ее третьим мужем, она надеется, что последним.
В пролесок у реки в ночь Ивана Купалы Наташа с Виталиком идут вместе.
Он держит ее за руку, кожа шершавая. Футболка со стоячим воротничком. На ней написано «Лакоста».
Впереди в частоколе из черных стволов и ярко-синего неба горит оранжевый треугольник огня.
– Будешь прыгать? – спрашивает Виталик, но Наташа мотает головой: боится подпалить лошадиный хвост.
– А я попробую, – и Виталик сует ей трубу и торбу. – На, подержи.
– Жопу не подпали, – напутствует его Наташенька и сразу же вспоминает, что ей не нужно теперь работать в ларьке, ну разве что какое-то время, самое небольшое.
Виталик неуклюже прыгнул, чиркнул носом ботинка землю и растворился с другой стороны, как будто огонь прибрал его с лица земли. Наташа хотела искать его, но тут и конкурсы начались. «Кто папоротник найдет, тому счастье будет и справедливость», – сказала бабка какая-то беззубая и в платке. И Наташка пошла в лес с остальными девками. Сначала они шли и просто прихлебывали, бутылочек вроде было несколько, и все почему-то вспотевшие. Почему-то в таких анимациях, думала с досадой Наташка, только девки участвуют вечно, хотя, поди, за мужиками сюда и пришли. В груди у Наташи стало тепло, как водки выпила, от мысли, что хотя бы этой проблемы у нее уже нет. Немного бесило шляться по лесу с трубой и торбой, но можно было и потерпеть.
Задумавшись про все это, Наташа не заметила, как отстала и пошла, как казалось, на его голос. В ельнике мелькнуло что-то и тут же погасло, как ни светила она фонариком своего телефона. Еще два шага – и перед ней из тени вышла лисица. Наташа вздрогнула: как-то ее пытались задрать собаки. Но взгляд у этой был не собачий – не завистливый, но и не злой.
– Пых, – сказала лиса. – Пых, пых, пых.
Наташа почувствовала, как у нее во лбу вырастает пульсирующий третий глаз – где-то между лбом и сознанием, даруя способность увидеть то, что скрыто под покрывалом ночи.
– Ты ищешь истину, которой уже владеешь, – сказала лиса. – Эта ночь лишь напоминание о том, что всё тайное однажды становится явным.
Наутро башка гудела как колокол. Третий глаз гноился – наверное, в этом дело. Сначала пришел Игорь и спросил, дескать, что за дела, но невежливо. Наташка закинулась цитрамоном и невежливо указала,
