врезались в душу дни, когда возле военкомата собирали мобилизованных. Они съезжались сюда со всего района: из близлежащих сел Осиновки и Евлашки, церкви которых, превращенные в склады, отчетливо виделись с нашего второго этажа; и из дальних деревушек со странными названиями Огнев-Майдан, Бер-Майдан, Семьяны, Белавка; и уже из совсем далеких заволжских поселений, которые прятались в дремучей тайге и назывались по-лесному — Сосновка, Калиновка, Разнежье.
Приезжали призывники на телегах, с семьями. Переулок вокруг военкомата в эти дни напоминал цыганский табор. Хрустели овсом лошади. На телегах сидели и плакали старухи и бабы. Мальчишки крутились под ногами. Отчаянно смеялись и орали частушки девки. Рвали мехи у двухрядок и гармоней «двадцать пять на двадцать пять» парни. Густо пахло конской сыромятной упряжью, самогоном, пирогами с калиной и картошкой, свежим, скошенным по дороге клевером.
«А-ах, тынецкий военкоы-ым, — заводила одна из девок, напрягаясь горлом, другие подхватывали громкими голосами, звучащими почти безо всякого выражения:
— Зелена крыша!
Большой до-ым!..»
Дядя Саша ходил среди мужиков, подтянутый, с потемневшим суровым лицом. Все почтительно, с уважением здоровались с ним, заводили разговоры о делах, о семьях, остающихся без хозяев, о положении на фронте. Лица у мужиков и парней были растерянными. Они не знали, что делать, как вести себя в эти последние горестные минуты, и давали женам и детям в десятый раз ненужные наказы, хлопали лошадей по потным спинам и шеям, поправляли и подтягивали упряжь, и ждали той самой последней секунды, когда их фамилии выкликнут по длинному списку и скажут:
— Прощайтесь, мужики!
Тогда на какой-то миг становилось тихо, как будто опускали огромный стеклянный колпак. Вся эта людская масса замирала, слышалось, как позванивают железные удила и кольца на сбруях. Потом одним ударом стекло разбивалось и обрушивался на толпу, начавшись с одного дикого пронзительного вскрика, шквал слез и причитаний.
Плачами наша деревня была знаменита по всей округе. К военкомату собирались послушать, вспомнить своих близких, воюющих на фронте, поплакать и погоревать женщины со всех улиц.
Когда общий плач немного затихал, отчетливо становились слышны отдельные голоса, звенящие на высокой ноте, полные глухого горя и отчаяния. Долго после этого я просыпался по ночам от крика-причитания, звучащего у меня в ушах.
Плакальщица поднимала темное от солнца и работы в поле лицо к небу и сразу с самой высокой ноты начинала:
— И-и зачем же ты, кормилец, уходишь от нас?!
— Ты скажи, не скрывая, нам на прощание!
— На кого оставляешь ты малых детушек и жену свою, и старуху-мать?
— Кто поедет во поле пахать весной?
— Кто поедет во луга с острой быстрой косой?..
Дядя Саша, бледнея от этого невыносимо грустного вопля, вытирая большим платком на лбу и впалых щеках капли пота, махал рукой и негромко говорил: «Трогай».
Скрипели колеса, хлопала плетка, и первая телега скатывалась с невысокого бугра, на котором стоял военкомат. За ней трогалась вторая, третья, четвертая. Бежали женщины, рвали на головах волосы. Ревели дети. В воздухе крутилась тонкая серая пыль.
Сам дядя Саша на войне не был. На стрельбище в сороковом году, перезаряжая браунинг, дядя Саша забыл вынуть последнюю пулю и выстрелил себе в ногу. Пуля вошла в мякоть чуть ниже колена. Током крови ее протащило почти по всей ноге. Хирург извлек пулю уже из щиколотки.
В первые дни войны его отправили на командирские курсы. Нагрузку там давали, как говорится, под завязку, и один раз во время зимнего марш-броска с полной выкладкой на тридцать километров дядя Саша почувствовал, как в валенке что-то захлюпало. Оказалось, что это открылась рана.
После госпиталя ему присвоили звание лейтенанта и направили работать в Тынец военкомом.
В глубине души дядя Саша страдал от своей неполноценности. Тайком от мамы он писал рапорты с просьбой отправить его на передовую, всякий раз получая отказ. Что ж, работа военкома в тылу тоже была напряженной, а иногда и опасной.
Однажды ночью я был разбужен шумом, громкими голосами. Встав с постели, я увидел через узкую полоску неплотно прикрытой двери свет, услышал взволнованный голос матери. Я приоткрыл дверь и никем не замеченный шагнул через порог в комнату. Двое мужчин, взяв под мышки, осторожно вели дядю Сашу, почти несли на весу к кровати. Голова его была закинута назад, перебинтована. На бинтах проступали пятна крови.
— Успокойся, Леля, — сказал Кислям, появляясь в дверях. — За дохтором послали…
В комнату набилось много людей. Кто-то спросил:
— А где тот?..
— Внизу. В телеге, — ответил Кислям. Он был странно возбужден, сжимал и разжимал огромные пальцы в кулак, доставал кисет, неловко крутил и бросал, не закурив самокрутки.
Сам не зная для чего, осторожно ступая, я спустился по узкой лестнице черного хода. Огромную темноту двора не разгонял фонарь «летучая мышь», стоящий у телеги. В ней, укрытый попоной, лежал длинный сверток.
Я подошел ближе. Сердце мое сжалось от ужаса. Из-под попоны свешивалась большая белая рука с длинными черными ногтями. Давя в себе крик, я влетел наверх, обнял маму. Она ничего не заметила. Прикусив губы, мама смотрела, как врач, Иван Андреевич Крылов, доставал из старинного саквояжа бинты и какие-то бутылочки с темными жидкостями.
Позже я узнал, что произошло. Утром к дяде Саше пришли из Фокина, деревни, стоящей на крутом берегу Волги, две женщины и рассказали, что у Варнаевых вернулся с фронта сын и прячется под избой в подполе.
— Наши-то мужики там жизнь теряют, а этот здоровый варнак в тепле отсиживается. А жена его Варька прямо расцвела. Ходит по селу румяная, побелела вся и — ласковая. Ясно, что мужик вернулся, вот она и расцвела, — говорили женщины.
Недолго думая, дядя Саша, лейтенант Сомов, начальник первой части, вернувшийся недавно с тяжелейшей контузией с фронта, и Кислям запрягли Стригунка и махнули в Фокино.
В подполье Варнаевых никого не оказалось.
— И никого у нас нету, — голосила Варька. — И чего вы зря ищете. Старика хоть пожалейте.
Старик хозяин с горестным лицом стоял в исподнем белье под иконами и равнодушно следил за дядей Сашей и Сомовым. Может быть, они так бы и вернулись ни с чем, но
